– Я-то слышу его уже больше семидесяти лет, с большими перерывами, конечно. Ещё с войны…, ещё тогда…, в первый раз, – начал он вспоминать, но потом вдруг резко остановился и взглянул на меня. – Максим, – спросил он, – а когда вы впервые с ним столкнулись? И вообще, что вы про него знаете?
Я рассказал. Ему было особенно интересно послушать мое обоснование того, что происходит с точки зрения физики. Понял он все слабо, про сигнал, идущий через червоточину объяснять пришлось долго, взяв свернутый в трубочку лист бумаги и, протыкая его тонкой иголкой, как бы изображая искривлённое пространство-время. Но с тем, что некая могущественная сила, зная наперёд ход событий, пытается его изменить, Евгений Иванович согласился сразу.
– Вот, смотри, – сказал он мне, открыв старую, еще советскую тетрадь в клетку. – Как я понял для себя: вот одно событие, вот другое, из него образуемое.
Замусоленным огрызком старого карандаша, аккуратно, стараясь унять легкую старческую дрожь в руках, Евгений Иванович нарисовал два кружка и ведущую от одного к другому стрелку.
– Вот, – сказал он, – маршрут от одного события к другому, также через целую цепочку самых разных второстепенных событий.
На листе появилась ломаная линия, нарисованная между кружками.
– И вот, где-то на середине пути, к примеру, некая сила…, подсказывает, показывает путь к новому событию, факту, действию – которое все меняет!
Он нарисовал третий кружок, в стороне от двух первых.
– Да, – сказал я. – Мы можем уйти с уже предопределённого маршрута и повернуть туда. Но…, при этом…, все изменится. Все, что было определено будущими событиями, теперь пойдёт по-другому.
За третьим кружком появилось еще несколько, соединенных с ним стрелками.
– Конечно, – старик отхлебнул ещё чаю. – Может быть, кто-то таким образом старается поменять, как бы отредактировать историю, сделать ее лучше…, или хуже…, мы же не знаем их намерения.
– А может,– подхватил я,– проводит некий эксперимент. Меняет прошлое и смотрит, что случиться в его настоящем, что поменяется.
Соболев помолчал. Я тоже, пытаясь осознать то, что было только что сказано. Здесь, на старой закопченной кухоньке, я наконец-то начал понимать, что со мной происходит, и, возможно, зачем.
– Я изучаю это… явление… очень долго, уже годы…,– сказал вдруг старик. – Ведь вполне ясно, что есть простые люди, такие, как вы и я, которые слышат эти послания, к которым они приходят. И они должны их передать куда-то дальше, сообщить о них другим. И сообщали! У каждого властителя, оставившего след в истории человечества, я думаю, были свои советники, тайные, которые говорили им, что надо делать. Рекомендовали, объясняли, возможно, не рассказывая более ничего. Я называю их…: почтальоны! Многие из них были на слуху: Нострадамус, Вольф Мессинг, Ванга и прочая шв…, – он оборвался но полуслове, вперил в меня по-стариковски молодой взгляд и задорно спросил:
– Знаете про таких?
– То есть, они только передавали то, что сами слышали? Как почтальон вручает письмо адресату? Не более того?
– Да, в подавляющем большинстве случаев так и было. Путь цивилизации изменялся, но незаметно. Его поворачивали цари, короли, императоры, вожди и прочие высокие особы. Ну и ещё ученые, литераторы, полководцы, путешественники.... Но… есть и другие… да, другие.
Я замер, не желая прерывать старика, буквально затаил дыхание.
– Есть те, кто, получив послание, никому его не передают, а начинают сами действовать. Часто неосознанно, по наитию, или будучи вынужденными делать это. Это обычные люди, вроде нас с вами, но они меняют историю сами! И иногда… эти изменения очень резкие и неожиданные.
Евгений Иванович замолчал, тяжело вздохнул.
– Вам плохо? – спросил я. – Прилягте, вам надо отдохнуть, я уберу со стола все.
– Максим, я вам сказал, мне не плохо, а обычно. Дослушайте меня, есть что-то очень важное! После войны, после того, как я ушёл в запас и стал работать на гражданке, появилось много времени. Вы может знаете… жизнь тогда была…, Гагарин, космос, целина, фестиваль…, мы все верили в светлое будущее…, знали, что страна самая лучшая…, врачи лечили, учителя воспитывали, ученые творили, военные защищали. Была уверенность в завтрашнем дне, в силе государства, не то, что сейчас. Детей оберегали, стариков уважали....
Он опять замолчал, я смотрел на него и понимал, как ему тяжело, как он, заслуженный ветеран, чувствует себя обделённым и обиженным сейчас, на закате жизни.
