– На войне, лейтенант, бывает всякое. Здесь даже убежденные атеисты верить начинают, кто в бога, а кто и в сатану. Я сам…, – тут генерал остановился, как будто заколебавшись, говорить или нет, но через секунду продолжил. – Я сам его…, слышу. Старая бабка ещё в Варшаве рассказывала мне про зов Перуна, как будто легенду, что в древности воины иногда говорили про некий глас, который может помочь им в страшную минуту. Я тогда думал что это сказка…, пока вдруг не услышал его, в первый раз, ещё в Гражданскую, когда колчаковский штаб захватывал. И вы, Соболев, его не бойтесь, лучше верьте тому, что слышите, это вам поможет, расскажите, как и когда это к вам пришло?
– Тогда и пришло, товарищ генерал, – медленно, и все также неуверенно, начал Женька.– Когда летел на задание, мне будто кто-то сказал, где идёт немецкая колонна и как ее атаковать. А потом, когда в лес рухнул и там…, нашёл… странную записку. Потом в плен попал. Потом… на «тигре» бежали вместе с танкистом раненым…, он ведь погиб тогда? Он настоящий герой, а не я, товарищ генерал армии, он меня спас в плену…, и в танк он врезался, на таран пошёл! – значительно закончил свой рассказ Женька.
– Какую записку вы нашли и где? – неожиданно резко спросил Рокоссовский. – Она ещё у вас, можете показать?
– Она потерялась, наверное, при побеге, или в «тигре» осталась том сгоревшем. Но записка непонятная, будто бы офицер царской армии в восемьсот двенадцатом году ее написал. И ещё там мёд был, как бы в доказательство, чтобы я поверил тому, что написано…, не знаю, как сказать, товарищ генерал. А где нашёл ее, наверное, смогу показать на карте вам.
Рокоссовский молчал, как будто мысли его были где-то далеко. Затем он сам как-то отрывисто посмотрел на Евгения, с напряжением державшего свою кружку израненной левой рукой на перевязи, и, глядя ему в глаза, задал уже совсем неожиданный вопрос:
– Фамилия этого офицера, кто записку написал, случаем, не Берестов?
Соболев изумленно кивнул, а Константин Константинович вдруг улыбнулся, и сразу напряжение, висевшее в спертом и закопченном пространстве комнаты между двумя людьми, как будто улетучилось.
– Все понятно, – сказал генерал. – Наверное вы, товарищ лейтенант, ждёте каких-то объяснений? Пейте чай, я вам ещё подолью. Слушайте, Соболев, то, что я вам скажу – воспринимайте это как военный секрет. Я вам доверяю, но знайте: начнёте кому-то болтать, и мне придётся сдать вас трибуналу.
И сделав паузу, убедившись, что Женька понял его, Рокоссовский спокойно продолжил:
– Мы ведь легко могли проиграть войну ещё в сорок первом. Немцы, что шли сюда, были мощнее, организованнее нас. Вы тогда, наверное, ещё в лётном были, а я видел, как наши армии рассыпались при отступлении, как все в панике бежали, как горели аэродромы, склады и эшелоны. Партия и товарищ Сталин, конечно, не паниковали, но и их колоссальных усилий тогда было недостаточно, мы теряли город за городом. Помните, фашист стоял у Москвы и Ленинграда, и казалось, что ещё неделя – и всему конец. Но именно в этот момент что-то происходило: одна наша часть вдруг давала бой и останавливала движение целой немецкой группы на главном направлении, один наш танк геройски уничтожал полный немецкий панцер-батальон, несколько солдат поднимались и шли в атаку против полка противника и побеждали. Сколько было таких примеров тогда! Ведь это все не просто так, я знаю....
– Я тоже знаю, товарищ генерал, – тихо проговорил Соболев, начиная понимать. – Они… слышали такой же голос…, и, ведомые им, шли в бой....
– Там, где было нужно, и когда было нужно,– закончил Рокоссовский за Женьку.– Суть этого явления не объяснима, но про него знают. Даже на совещании Ставки, несколько раз, намеками…, – он прервался, как будто осознав, что сказал лишнее, то, что не нужно знать простому летчику-лейтенанту.
Помолчали. Рокоссовский сидел задумчиво, погруженный в свои мысли. Соболев во все глаза смотрел, боясь заговорить и побеспокоить генерала, потрясённый тем, что узнал только что.
– Я тоже нашёл такую записку, – вдруг сказал Константин Константинович, сказал так, будто выдавил из себя тайну, которую хранил ото всех на свете. – Нашёл в самый страшный момент, в сорок первом, когда наш фронт за Смоленском был прорван, и я останавливал бегущую 16-ю армию, возвращая ее в бой, дабы защитить Москву. То, что там было написано, по-видимому, касалось только меня. Моего будущего, лейтенант. Тогда это окрылило и вдохновило меня также, как и вас, дало мне силы не сломаться, собрать в кулак всю волю и продолжать делать, что я должен и что умею лучше всего: воевать, бить ненавистного врага, гнать его с нашей Родины! И поэтому, лейтенант, мы сейчас здесь, а скоро, я верю, и до Берлина дойдём. Кто-то этим голосом, этими сообщениями, наверное, пытается поменять весь ход событий. И пока это получается в нашу пользу! А значит все, что случилось в нашей жизни: революция, войны, строительство новой советской страны – все это было правильно!
