Парис рассматривает фотографию. Как и при первом посещении этой квартиры, его взгляд останавливается на толстой желтой утке, нарисованной в нижнем углу плаката. Вспоминается дедушка, который в детстве читал ему комиксы. Как же звали эту утку? Утка-мститель, этакий Робин Гуд с птичьего двора… Гедеон. Утка по имени Гедеон.
Гедеон…
Это имя он слышал совсем недавно. Несколько секунд уходит на то, чтобы вспомнить, что это было вчера в баре недалеко от гостиницы Нила Джон-Сейбера. «Гедеон» — так называется план Скоарнека и его банды. И надо было молчать до четверга. Почему до четверга? Что-то должно было произойти в среду? Среда сегодня. А что будет сегодня? Парис снова впивается глазами в фотографию. Плакат 68-го года.
— А что по телевизору сегодня вечером?
— Да дерьмо всякое, — вздыхает Перейра. — Дебаты дорогих наших кандидатов. По «ТФ-один» и по «Франс-два». Будем слушать давно известные благоглупости. Думаю, наверное, сходим с женой в киношку. А что?
Парис молчит. Дебаты перед вторым туром. Последние. Символические. Важные. Джон-Сейбер говорил вчера о другом.
— У нас по делу проходило что-то связанное с телевидением?
— По какому делу?
— По делу Субиза, Скоарнека и компании.
— Почему ты спрашиваешь?
— Интересуюсь.
Перейра выпрямляется и встает перед шефом:
— Не делай из меня кретина.
А за их спиной слышится голос Куланжа:
— С телевидением связано ничего не было. Разве что парень один там работает, Марсан.
Куланж — это тот человек, который всегда думает поперек.
Полицейские оборачиваются.
— Так он же там по технической части? — переспрашивает Парис.
— Да. Когда я просматривал распечатки телефонных переговоров этих ребят, нашел множество одних и тех же номеров. Среди них был и номер Пьера Марсана из бригады технического обслуживания «Франс телевизьон».
— И ты его прослушал?
— Да, так вышло…
— И что?
— Да ничего. Он мне показался довольно безобидным. И потом, он работал в вечер убийства Субиза. Просто приятель. Он даже не числится у нас в правонарушителях.
— А чем этот парень занимается на «Франс телевизьон»?
— Вкалывает в аппаратной. В службе вещания.
— Найди мне адрес.
В штаб-квартире Эжена Шнейдера наблюдается усиленная активность. Во всех кабинетах, во всех коридорах возбужденные люди переговариваются, переругиваются, расходятся, чтобы в одиночку продолжать полемику. Ярую и, очевидно, бессмысленную.
Кандидат закрылся со своими советниками по связям с общественностью и с другом-журналистом для последнего
Дюмениль, удалившись от всякой суеты, ведет собрание самых приближенных советников, чтобы в последний раз согласовать выписки, которыми необходимо снабдить кандидата. Все, кажется, катится по наезженной колее. Остается только подтвердить последний анализ состояния ядерных программ, над которым половину ночи в поте лица трудились три консультанта. Тон достаточно агрессивный:
— В вашей программе нет ни слова о ядерной промышленности. Не потому ли, что вы собираетесь приватизировать ядерную отрасль в пользу своих друзей? Компании Пико-Робер, например, интерес которой к ядерным разработкам после покупки «Центрифора» (2002, см. приложенную справку) вошел в поле общественно важных проблем?
Дюмениль очень осторожен. Конечно, лобовая атака может сбить Герена, он нервный холерик и легко теряет контроль над собой. Но и сам Шнейдер во время своей кампании был достаточно сдержан, говоря о ядерных программах, и, соответственно, не может оспаривать приватизацию ядерной промышленности и не заявлять при этом о себе как о защитнике государственного атома. Есть опасность потерять при этом поддержку со стороны экологических движений. Однако, в конце концов, и вопросы, и справка входят в общий пакет документов.
Остается обсудить только время, когда нужно будет затронуть эту тему, чтобы это принесло максимальный эффект. Если в самом конце, то многие зрители уже выключили телевизоры, поскольку успели составить себе мнение. Но нельзя и в начале. Лучшее время — конец второй трети встречи. Если все сложится оптимально для Шнейдера, то противник до окончания дебатов так и не сможет прийти в себя.
