Тогда и появился дом на берегу Обского моря. В начале марта, когда сосновые леса утопали в снегу, дом выглядел как скандинавская мечта об уединенной жизни: маленький (со спальней, гостиной, кухней и чердаком), но уютный, пахнущий древесиной и свежим ремонтом. Они провели в нём одну ночь — в ту ночь, когда впервые за год родительства можно было заниматься сексом со звуком — а утром Лев сказал: — Давай его купим.
Они лежали на просторной кровати, Слава, прильнув к его плечу, вздохнул:
— Думаю, мы не можем его купить.
Недавно они купили Киа Соренто, и это был предел их возможностей. Дом на берегу, пусть и самодельного, но моря, стоил куда дороже.
— Сейчас не можем, — согласился Лев. — Но через пару лет…
Слава засмеялся:
— Доктор, вы намерены разбогатеть?
— Мне доплачивают за вредность, — в тон ему ответил Лев.
— О, хоть где-то твоя вредность пригодилась.
Лев потянулся к подушке (на той огромной кровати их было четыре штуки) и легонько хлопнул ею по Славиной голове. Тот, не оставшись в долгу, нанёс ответный удар. Они засмеялись, завязалась шуточная потасовка: Лев попытался выхватить подушку из Славиных рук, дёрнул на себя и Слава — нос к носу — упал на него сверху. Тёмно-карие глаза прошлись нежным взглядом по губам, а затем, бегло изучив лицо, встретились со взглядом Льва, и тот замер, ощутив приятную щекотку в груди. Как будто не прошло пяти лет.
— Давай сделаем всё, чтобы это сохранить, — шепотом попросил Лев.
Слава понял его, и Лев догадался: он почувствовал то же самое.
— Давай.
Через два года это стал их дом.
Они провели в нём почти семь лет — каждые выходные, каждый отпуск, каждые Микины «в гости к бабушке», каждую поездку в летний лагерь. В общем, каждый день жизни, в который можно было не помнить, что у них есть ребёнок. Они смотрели фильмы, ели мороженое, читали друг другу вслух, занимались сексом, плавали в море, гуляли по берегу, встречали закаты, встречали рассветы (потому что всё равно не спали), и чувствовали, что этот мир принадлежит только им.
В доме действовало правило: «Мы поговорим о Мики в понедельник». Неважно, какой был день недели, и неважно, приехали они на выходные или на несколько недель: пока они в доме, они не говорили о Мики. Год назад, конечно, это правило включило в себя и Ваню, но формулировка не изменилась: если кто-то один начинал обсуждать проблемы детей, второй напоминал: «Мы поговорим о Мики в понедельник».
Это был лучший дом на свете. Как будто они построили шалаш из стульев, накрылись одеялом, спрятались от остального мира, и это сработало. Как будто сбылась детская мечта. Они ни разу в нём не поссорились.
А теперь продали.
Лев понимал, что это правильное, рациональное, взрослое решение, но противился ему всем нутром. Слава говорил, что эти деньги будут нужнее в Канаде, и Лев согласно кивал, потому что это правда, но тут же спорил:
— Но это же… наш дом.
— Я понимаю, — заверял Слава. — Но зачем нам здесь «наш дом», если мы будем там?
Льву нечего было на это возразить. По крайней мере, он убедил его не продавать квартиру: и убеждение это сработало только потому, что в глубине души они оба знали,
Но с домом всё было сложнее.
Потом Слава решил избавиться от машины.
— Зачем её перевозить? — спрашивал он. — Это будет стоить дороже, чем купить новую.
Лев сразу вспомнил всё: как они выезжали к морю, как Мики пролил сок на заднем сидении, как они слушали «Богемскую рапсодию» на полной громкости, открыв окна, словно в «Мире Уэйна».
— Нет, только не машину! — запротестовал он.
— Лев, она старая…
— Сам ты старый!
— Кто бы говорил!
Он перешел на мольбу:
— Пожалуйста, давай оставим машину.
Слава тяжко вздохнул:
— Почему это так важно?
Лев посмотрел ему в глаза и сказал самое честное, что вообще когда-либо говорил за свою жизнь:
— Потому что мы едем в какую-то срань за тридевять земель, где у меня не будет ни одного напоминания об этом месте, где я встретил тебя и попал в лучшую версию своей жизни.
Слава, улыбнувшись, показал ямочку на щеке, и справедливо возразил:
— Но там буду я. Мы создадим новые воспоминания. Новые «наши места». Разве это не лучше?
— Не лучше, — по-детски возразил Лев.
Он не знал, как ему объяснить. Не знал, как рассказать Славе, что с того момента, как они начали готовиться к переезду, ему кажется, что они прощаются. Что он мог сказать? «У меня плохое предчувствие»? Но он же не из тех, кто верит в «предчувствия». Он рациональный. По крайней мере, пытается таким быть.
— Ты романтичный, — сказал Слава, улыбнувшись.
— Ничего подобного.
— Во всём видишь какой-то символизм, — продолжил тот, не слушая возражений. — Это круто.
— Нет, не вижу.
Он посмотрел на Льва с хитрой усмешкой:
— Можем тогда не брать с собой эту стремную биту, которой двадцать с хером лет?
Лев нахмурился:
— Не можем.
Слава рассмеялся.
