«А твоя мягкость сработала? – незамедлительно пришел ответ. – Ты несколько месяцев был с ним один, мог воспитывать, как захочешь. И вот результат»
«То есть, его зависимость – результат моего воспитания, хочешь сказать?»
«Как минимум, результат твоего недосмотра»
«Очень легко говорить о недосмотре, когда тебя вообще не было рядом»
«Ага, вот только вспомни, почему меня не было»
«Почему? Потому что ты хотел домой? Помню. И что дальше?»
Этот разговор оборвался, когда была объявлена посадка на борт, Слава убрал телефон в рюкзак и ближайшие девять часов к нему не притрагивался. В самолете он пытался спать, но ничего не получалось: он переживал о ссоре со Львом и даже пару раз чуть не заплакал – приходилось идти в уборную и умываться холодной водой, чтобы отпустило. А когда шел обратно, возвышаясь над рядами кресел, заметил, что Мики тоже не спит и украдкой плачет. Ну и денек…
Утром, во время пересадки в Сеуле, он написал Льву:
«У меня ощущение, что я не просто возвращаюсь в Россию, а возвращаюсь во всё, что было раньше. Возвращаюсь в больную, извращенную версию наших отношений»
«Мы всего лишь поспорили, - ответил Лев. – Все иногда спорят».
Ну-ну…
Слава не стал отвечать и выключил телефон. Как глупо: именно теперь, перед самолетом, который через несколько часов сядет в России, он стал не уверен во всём, что происходит. Ещё вчера они были счастливы и планировали новое будущее, а сегодня Слава без перерыва думал: «
Лев был прав в одном: все иногда спорят, без этого никуда. Но Славу смущали не эти ссоры, а пресловутое
Последующие пять часов полета прошли для него, как в лихорадке:
Он не волновался перед долгожданной встречей.
Не нервничал из-за возможной неловкости.
Не переживал, как они заговорят друг с другом после всего, что случилось.
Он боялся. Он его боялся. Из всего, что можно было чувствовать по поводу возвращения в Россию, это чувство было самым худшим – худшим по своей жуткой, неестественной сути.
В голове была каша из опасений.
Слава оборвал себя.
«Нет, он не ударит. Повода нет. Слишком мелкая ссора»
Когда он об этом подумал, стало спокойней. А потом он подумал об этом ещё раз, и стало хуже, чем было:
«Пиздец. Я утешился мыслью, что не давал повода себя бить. Пиздец»
Он посмотрел на детей: Ваня спал, свернувшись в кресле, Мики не спал, а притворялся. Славин взгляд зацепился за заживающую ранку в углу глаза старшего сына – он-то уже привык её не замечать, а вот Лев…
Первое, что захотелось сделать: растолкать Мики и попросить придумать другую историю происхождения шрама. Он даже чуть не заговорил с ним об этом, но спохватился: нет, это бред какой-то. Хуже того, что это бред само по себе, Мики поймёт, что его родители – придурки. Может, он, конечно, давно это понял, но зачем усугублять…
И тогда он разозлился на самого себя, на Льва, на свой страх. Ну, что такого плохого он сделал? Разве он в чём-то виноват? У Льва тоже были какие-то отношения, разве это повод упрекать друг друга? Они же расстались! Он не будет об этом умалчивать. Сколько можно бояться, почему везде страшно, в стране страшно, с мужем страшно, с Мики страшно… Надоело!
В Толмачево, вдохновленный этой злостью, он сначала вызверился на Мики, высказав сыну всё, что о нём думает: про чужака, про усталость с ним бороться, про превращение в тирана. Почти в ту же секунду, заметив растерянный взгляд сына, пожалел об этом:
Он вдруг увидел в глазах Мики то же самое, что чувствовал в себе. Страх.
А там, дальше, был