Почти 15 лет полностью

Он вышел из-за стола и, наклонившись, прошептал Славе на ухо:

— Хочу, чтоб ты знал: во всех моих вселенных лучшее, что со мной случается – это ты.

Почти 15 лет. Лев [65]

Одной из любимых фраз его отца была: «Учеба – это твоя ответственность». Или, если брать шире: «Я зарабатываю деньги, содержу тебя, обеспечиваю твоё будущее, а ты не можешь справиться со своей единственной ответственностью – учебой!».

Лев слышал это каждый раз, когда получал оценки ниже четверки. Иногда, если отец был в благодушном настроении, наказания за «безответственность» ограничивались ленивыми подзатыльниками, но в худшие из дней папа применял прут.

Еще будучи маленьким, Лёва, плача в комнате, думал: «Никогда не буду бить детей из-за троек».

Он сдержал это обещание перед собой – он никогда не бил ни Мики, ни Ваню за плохие оценки. Даже в мыслях не было. Это было табу, а все табу он вынес из собственного детства: не повторять за отцом, не повторять за отцом, не повторять за отцом…

Он не думал, что вырывания листков из тетрадки травмируют Мики также, как его в своё время травмировал хлесткий прутик. Ему было смешно от этой мысли. Это смешно звучало и неуместно выглядело рядом.

Но Мики говорил ему: «Я другой», и Льву приходилось слушать, потому что…

Потому что когда вы сидите в холле наркологической больнице, слушать – это всё, что тебе остается. Все действия были выполнены до. Все они были настолько неправильными, что вы оказались здесь.

Теперь приходится слушать.

Да, он заставлял его переписывать домашнюю работу, если в ней были помарки, и перебирал его рюкзак, потому что не верил, что первоклассник может сложить вещи нормально.

Он так переживал. Он так переживал, что они геи с ребенком, он так переживал не справится – ведь если они не справятся, значит, геи и ребенок – это правда никуда не годится. Если он будет худшим в классе – он будет таким, потому что они геи. Если у него будут самые неопрятные тетради – это будет выглядеть так, будто геи не могут научить его опрятности. Если в его рюкзаке всё будет свалено как попало, это значит, геи не смогли привить ему аккуратное обращение с личными вещами.

Что бы ни сделал Мики, это будет означать, что они провалились не просто как родители, а как гей-родители. Их родительский авторитет был заранее поставлен под сомнение всем миром, и Льву казалось, что это глобальный эксперимент, в котором он облажается, если его сын будет получать двойки и ходить в школу с кляксами в тетрадях. Только и всего.

Он просто не хотел провалиться.

А теперь они в наркологической клинике. Долбаные тетрадные листочки, если бы он знал, что это приведет к наркотикам, он бы никогда их не тронул!..

Но Дина Юрьевна говорит, это совокупность.

В конце концов, всё свелось к тому, что он неправильно использовал приставку «не». Вместо «не бить детей», он думал: «не бить детей чаще, чем били меня». Оказалось, их вообще неправильно бить.

Не то чтобы это новость. Не то чтобы с этим вообще кто-то спорил. Но как хочется растянуть это страшное слово – «насилие» — в его смысловом диапазоне.

Как хочется сказать: «Два раза ударил – это разве насилие?»

Как хочется сказать: «Да всего лишь пощечина, ты хоть знаешь, что меня били прутом?»

Как хочется сказать: «Да это и не битьё, это же в воспитательных целях».

Никому не хочется видеть себя извергом, при виде которого маленький ребенок забивается в угол. И Льву тоже не хотелось.

Но, тем не менее, Мики был в углу. Прямо в тот момент, когда они сидели на разных концах клеенчатой скамейки в больничном коридоре, Мики был в углу – и Лев чувствовал это, как никогда раньше.

Настало время взять малыша на ручки.

И он извинялся перед ним, снова и снова повторяя, как ему жаль, а потом обнимал сына за плечи, и Мики плакал, а он говорил, как сильно облажался, и как горько, что уже ничего изменить нельзя.

В том, что было. А в том, что ещё только будет?..

Когда пришёл Слава, он попросил его взять ту визитку у Дины Юрьевны – ту визитку с номерами психотерапевтов. Он постеснялся вернуться за нею сам. Уходя, он так кичился тем, что всё про себя давно понял, что его возвращение выглядело бы ужасно пораженчески.

Только через время он поймёт, что если бы вернулся за визиткой сам, это выглядело бы победой, а не поражением. Но пока – так.

Дома Слава сообщил, что Дина Юрьевна дала два контакта: один – для парной терапии, другой – для индивидуальной. Лев вцепился в первый, как в спасительный круг.

— Пожалуйста, пошли со мной, — почти взмолился он.

Слава сказал:

— Я пойду. Если к этому, — он указал на индивидуального терапевта, — ты тоже сходишь.

Лев беспомощно, прямо как перед Диной Юрьевной, повторил:

— Слушай, я, правда, не знаю, зачем. Я знаю, почему я такой. Я знаю про своего отца…

— Вопрос не в том, знаешь ли ты причины, — перебил его Слава. – Вопрос, умеешь ли ты с ними жить?

Лев вздохнул, признавая: он не умеет.

— Хорошо, — через силу согласился он. – Я начну.