Почти 15 лет полностью

— С табуретом? – Слава подумал, что это какая-то сложная шутка.

— Отец.

Ох. Сложная, но не шутка.

Слава прислонился лбом к плечу Льва, почувствовал прохладный флис на коже – это действовало заземляюще. Теплые пальцы коснулись завитков волос на затылке, и он поежился от этого ощущения – приятно.

Передавая биту в свободную руку Льва, Слава попросил:

— Пойдем. Тут воняет.

Лев повернулся за ним, закидывая биту на плечо, и в спину раздался неуверенный вопрос:

— А куда пойдем?

Слава пожал плечами, оглядываясь:

— К тебе?

Лев улыбнулся, кивая в сторону:

— А я уж думал, что не окажусь на месте этого холодильника…

— Тебя тоже отделать битой? – прыснул Слава.

— Ну, биту из этого уравнения я бы убрал, — ответил Лев. – Только ты, я и эта твоя, — он наклонился к Славиному уху, томно произнося: — грубая мужская сила.

Сказав это, он опустил руку на Славино плечо – больше опираясь, чем обнимая, — и Слава переплел их пальцы, смеясь:

— Смотрю, твой флирт становится всё раскованней. Да и сам ты… тоже.

Они вот-вот подходили к выходу на одну из проходных улиц, а Лев и не думал убирать руку с плеча.

— Кто ж знал, что разговаривать с мебелью так полезно, — заметил тот, притягивая Славу ближе к себе.

— Похоже, так и будем жить. Ты – разговаривать, я – избивать после.

«Удивительно, что не наоборот», — мысленно добавил Слава, всё ещё не до конца осознавая, что их психотерапия вырулила вот в это.

Лев [75]

Он смотрел на него через сомкнутые веки, разглядывая движения силуэта в черноте пространства. Слава наклонялся за футболкой, на секунду закрывая свет фонарей в проеме окна, и становилось темнее; потом он, шурша тканью, одевался, и свет мелькал туда-сюда, как на дискошаре. Когда копошение затихло, Лев открыл глаза, готовый столкнуться с правдой.

— Я домой, — шептал Слава, наклоняясь и быстро целуя его в губы.

Правда: Слава уходит, он – остается. Опять остается.

Он сел на постели, потянулся к тумбочке, включил экран мобильного: почти десять вечера. Поднявшись, чтобы проводить Славу, прошел за ним к входной двери, с тревогой уточняя:

— Мы завтра увидимся?

Тревогу хотелось скрыть, замаскировать под безразличие, но не получалось.

— 3автра? – переспросил он, шнуруя кеды. – Ваня говорил, они завтра к тебе.

— А, да…

Иногда он на мгновения расстраивался, вспоминая, что дети существуют.

Выпрямившись, Слава вполголоса сказал:

— Им очень важно проводить с тобой время.

— Круто, — покивал Лев.

У него ни о чём не получалось думать, кроме того, что Слава уходит от него, как от временного любовника. Уходит туда, где настоящий дом, и где он – только гость.

Отрезвляющий поцелуй коснулся щеки, и Слава, берясь за дверную ручку, попросил на прощание:

— Побудь с детьми, хорошо?

Лев машинально соглашался кивками, не видя ничего из-за мокрой пелены перед глазами, и радовался, что так темно – темно, и его тоже не видно. Когда дверь захлопнулась, а чернота подъезда сожрала Славу, он позволил слезам прорисовать на щеках влажные дорожки, но тут же мазнул по ним рукой – не плакать.

Но очень хотелось, потому что было страшно. Было страшно, что это навсегда. Было страшно никогда не вернуться назад, в лучшие времена для их отношений. Вдруг они теперь всегда будут просто встречаться? Просто гулять, просто проводить время, просто заниматься сексом, а потом это просто исчерпает себя, не находя большего, ведь к большему Слава его не подпускает.

Черт, да почему?

Он надавил на дверную ручку, переступил порог и, перегнувшись через перила, крикнул вниз, в треугольное переплетение лестниц:

— Слава!

Его голос эхом отскочил от стен пустого подъезда. Снизу раздалось полувопросительное:

— Лев?

— Не уходи. Поднимись, пожалуйста.

Он был так охвачен желанием вернуть его, что забыл застесняться своей обнаженности – ну, что он стоит на лестничной клетке в одних трусах. Его любимые паранойяльные мысли – о том, что кто-то смотрит и что-то думает – даже не возникли в сознании. Только услышав, как заскрипели резиновые подошвы Славиных кед, Лев почувствовал, что ему холодно, но оглядев себя, решил: «Ну и ладно». Отойдя от перил, вернулся в квартиру, не понимая, что делает и зачем. То есть, понятно – что и зачем, но у него нет ни одной уважительной причины задерживать Славу, а у Славы есть уважительная причина уйти: дети.

— Что случилось?

Лев обернулся на взволнованный голос, увидел очертания силуэта в дверном проеме и сказал:

— Я соскучился…

Этого было не разглядеть, но он был уверен: Слава поджал губы. Потому что тон у него оказался соответствующий:

— Лев, это не…

— Не смешно, — согласился он, хватая Славу за руку, беря его лицо в обе руки и целуя.

Славины ладони осторожно коснулись талии Льва, и он вздрогнул от холода чужих рук, по коже побежали мурашки, а Слава между поцелуями прошептал:

— Извини.

Лев отпустил его лицо, взял обе ладони и вернул их на талию, прижимая к коже: пускай, сейчас они согреются, они оба согреются…

Но на Славе был желтый анорак, успевший остыть в холодном подъезде, и чем больше они жались друг к другу, тем сильнее замерзал Лев.