Наталья, психотерапевт («-ка» — неуверенно добавлял Лев каждый раз, когда думал о ней «психотерапевт»), к которой он ходил сам по себе, один, бесконечно трепалась с ним об отце. И не то чтобы она начинала это первой: Лев приходил, уверенный, что сегодня расскажет о другом – вот, например, о том, как они славно поболтали с Мики в холле наркологички – а потом каким-то образом он всё равно оказывался там. Там, где: «Мой отец никогда меня не любил, он никого не любил, невозможно даже представить, чтобы он сказал мне что-нибудь такое же, что я сказал Мики», а потом – рано или поздно – начинал говорить о Байкале, войне в Афганистане и песне про Львёнка и Черепашку. Часто хотелось плакать, но Лев доносил слёзы до дома и, если и позволял им прорваться, то только наедине с собой и не дольше трёх минут, а когда Наталья предложила представить, что стул – вот этот пустой стул перед ним – это отец, и высказать ему всё, что Лев чувствует, тот ответил, что это бред, и не стал.
Он усиленно пытался менять темы. Он приходил и говорил:
— Я переживаю, что Ваня больше не играет на пианино. Мне кажется, слух не вернется, если он не будет хотя бы пытаться.
— Вы говорили с ним о том, что переживаете? – спрашивала Наталья.
— Ну… Вчера я взял топор, сделал вид, что хочу разрубить пианино…
— 3ачем?
Лев удивился: разве не очевидно?
— Это был воспитательный момент.
— Воспитательный? – переспросила она.
— Да. Я хотел, чтобы он почувствовал, как музыка на самом деле ему важна. Она ведь важна. Он вцепился в это пианино и…
— Начал играть?
— Не начал, но, может быть, хоть что-то понял…
Наталья многочисленно промолчала. Лев, додумав за неё мысли («Наверняка посчитала меня дерьмовым отцом»), начал оправдываться:
— Блин, я хотел как лучше. Это… это вообще-то была забота.
— Вы уверены, что заботу нужно выражать именно таким способом?
Он прыснул:
— Да нормальный способ. 3наете, как выражал заботу мой отец?
И они снова оказывались там: в нескончаемом обсуждении детских травм, на которые уходил оставшийся час работы. Ну сколько можно…
А потом он сделал это дома – то, что Наталья хотела провернуть в кабинете, он провернул сам с собой. От глупости, от безделья, от любопытства – с работы рано вернулся, день был тоскливый, в общем… В общем, Лев нашел тысячи оправданий, почему стоит попробовать, и пошел на кухню за табуретом.
Вернулся с ним в гостиную, поставил на середину комнаты, сел на диван, напротив, и изо всех сил попытался нарисовать в голове образ отца: таким, каким запомнил его в шестнадцать лет, когда уходил. Сколько ему тогда было? Наверное, как Льву сейчас. 3начит, они стали ровесниками – он наконец-то до него дорос.
— Я ненавижу тебя. Ненавижу. Ты сломал мне жизнь.
Ничего не ощутил – как будто читает по написанному. Словно не чувствует того, что говорит – но разве может не чувствовать? Ведь это правда. Он его ненавидит, и ни в чём не уверен больше, чем в этом факте.
Воспоминания, как картинки диапроектора, замелькали перед глазами: синее-синее небо отражается в блестящей поверхности озёрной воды. Байкал. Когда Лев думал о нём, то словно уменьшался в размерах и чувствовал себя сидящим на папиной шее: казалось, маленькие ботиночки, свесившись, касаются широкой грудной клетки.
Лёва смеялся, ничуть не боясь подступающей ночи, потому что был папа, была эта песня, и казалось, что ничего не страшно. Неужели когда-то рядом с папой было так – ничего не страшно? Всю жизнь он был для Лёвы единственным источником страха (если не бояться отца, то Лёва бы просто не знал, чего или кого ещё тогда бояться?), а на Байкале всё ощущалось иным…
Он, проморгавшись от подступивших слёз, посмотрел на табурет и честно сказал ему:
— Проблема в том, что я тебя, кажется, не ненавижу. Я бы хотел, но я не могу.
Лев поднялся, сунул пальцы в карманы джинсов, в напряжении заходил по комнате. Поглядывая на табурет, попробовал заговорить:
— Мне кажется, я не могу тебе простить, что когда-то ты был… нормальным. Мне невыносимо об этом знать. Наверное, поэтому Пелагее легче, она не знала этого никогда, а я… Помню этот сраный Байкал. И песню, которую я, по твоей милости, пел собственному сыну. Я даже… я научил его некоторым штукам, которым учил меня ты, например, складывать человечка из бумаги и рисовать утку…
Он замолкал, как будто ждал ответа, и было сложно не получать реакции. Тишина сбивала, но Лев пытался говорить: снова и снова.
— Сейчас я хожу на психотерапию со своим мужем… Кстати, я гей. Не знаю, должен ли говорить об этом, просто… Ну, я ведь не признавался тебе, и ты не в курсе… Это с одной стороны, а с другой… Ты табурет.
Он остановился напротив, посмотрел туда, где представлял у табурета глаза (почему-то на уровне сидения) и вздохнул.