Я пошел на голос и оказался на кухне в стиле восьмидесятых, с пожелтевшими обоями, на которых были нарисованы вишенки. Джубили стояла у окна, спиной ко мне. Я старался не думать о том, как солнце добавляло медную рыжину в ее волосы, пробиваясь в окна. И о том, как локон лежал на ее спине, доходя практически до талии. О том, как она перенесла весь вес на одну ногу, и теперь ее бедро приятно округлилось, подчеркивая…
– Какой ты любишь? – спросила она через плечо.
Я кашлянул.
– Эм. Просто черный.
Она повернулась с кружкой в руках и жестом пригласила меня сесть за маленький столик. Я поставил пакет перед собой, а она поставила рядом кружку. Я посмотрел на ее перчатки, будто бы на них смотреть безопаснее всего. Ради всего святого, почему она всегда была в них?
– Итак. – Она села на стул напротив меня. – «Долорес Клейборн».
– «Долорес Клейборн», – вторил я. Столик совсем маленький – круг меньше метра в диаметре. Думаю, что такие модели называются «столик для влюбленных» по понятным причинам. Потому что ты сидишь совсем близко к другому человеку. Так близко, что всего несколько сантиметров – и вы будете касаться друг друга.
– Что твоя дочь думает о книге?
– Я не знаю. Она написала о ней всего пару строк.
– Дай угадаю: о том, что иногда женщине просто необходимо быть стервой, просто нет другого выбора.
– Нет. – Я полез в задний карман за блокнотом, который я свернул и туда сунул, и нашел нужную запись. – «Я поняла и кое-что еще: один поцелуй ничего не значит. Поцеловать может кто угодно».
– Хм. – Джубили откинулась на спинку стула.
– Да, я тоже так отреагировал. Как думаешь, она уже целовалась? С мальчиками?
– Ей все же четырнадцать.
– Всего четырнадцать. Разве ты уже целовалась в четырнадцать лет?
– Нет, – тихо произнесла она, смотря на крышку стола. Она так отчаянно покраснела, что я тут же пожалел о том, что задал вопрос.
Посидев в тишине, я взял бумажный пакет.
– Я сэндвичи принес.
Она встала и пошла за тарелками и салфетками. Я отнес Айже его сэндвич, поставил на кофейный столик тарелку.
Он на меня даже не посмотрел.
Когда я вернулся на кухню, Джубили сказала:
– Это довольно скептическая цитата. Кажется, тебе не стоит волноваться из-за того, что она будет романтизировать любовь.
Ее слова задели меня за живое, и я понял, что Джубили права: я бы скорее хотел, чтобы в любви она была идеалистом, а не циником. А потом я заволновался, вдруг она уже циник, и в этом виноват я. Как может ребенок верить в любовь, если у его родителей она прошла?
– И какую книгу ты будешь читать теперь? «Кэрри» или «Мизери»?
– Я не знаю.
– Спроси ее, узнаем, что она думает.
Я грустно усмехнулся.
– Я не думаю, что это… Я не уверен, что это сработает.
Джубили наклонила голову. Я знал, что лучше сказать ей правду.
– Элли со мной не разговаривает. Вот уже как… – Я посчитал в уме и сморщился. – Полгода. Кроме одного сообщения, в котором она просила оставить ее в покое.
– Ох, – только и ответила она.
Мне было интересно, о чем она подумала. Точнее, я знал, о чем она подумала, о чем она не могла не подумать, и меня это так бесило.
– Почему?
Вопрос на миллион. Я не знал, как именно я отвечу, пока слова сами не вылетели из моего рта.
– Я назвал ее шлюхой. – И как бы больно ни было это признавать, мне стало легче, когда я это сказал, будто снял с себя тяжкую ношу тайны. Признался. На меня тут же нахлынули воспоминания о еженедельных визитах Стефани к духовнику, о том, какой виноватой она себя чувствовала.
– Что? – Глаза Джубили полезли на лоб. – Свою дочь?!
– Я не горжусь этим. – Я откусил от сэндвича и тщательно начал жевать, будто бы специально считал до тридцати, прежде чем проглотить. Джубили смотрела на меня в ожидании.
Я прислушался к тому, что происходило в холле, но Айжа все так же стучал по экрану. Выдохнул.
