Почти полночь полностью

Он хотел бы знать, что он убедил Брика и других людей сделать с ним.

Ну, это если предполагать, что Брик сказал ему правду обо всём этом.

И то, что он не мог этого предполагать, безумно злило.

Он вообще не мог считать что-либо правдой, уже нет.

Ник выбросил грязное полотенце в мусорное ведро — синтетический материал теперь был покрыт кровью другого вампира и немного его собственной, а также чем-то, что пахло как остатки краски с обеих масок и кожа с подпиленных ногтей этого ублюдка.

При этой мысли он взглянул на свои руки и увидел на них глубокие царапины.

Он поморщился от того, как плохо они выглядели.

Уинтер точно скажет что-нибудь по этому поводу.

Спасибо, бл*дь, за маску на лице. По крайней мере, эта его часть по большей части оставалась невредимой, даже если иногда он и получал синяк под глазом или разбитую губу.

Ник как раз отвернулся от мусорного ведра и направился в душ, когда двери за его спиной распахнулись, и он обернулся.

Фарлуччи властно вошёл в похожую на пещеру комнату для подготовки, улыбаясь от уха до уха, в сопровождении двух своих новейших бойцов-кураторов. Уставшим глазам Ника было трудно отличить их друг от друга. Все парни Фарлуччи были крупными, подтянутыми, без шеи, как правило, людьми, и не отличались блестящими навыками ведения беседы. Фарлуччи нанял их, чтобы обеспечить бойцам хоть какую-то защиту, но в основном это делалось для виду.

Очевидно, что они могли защитить Ника только от людей, но не от других вампиров, поэтому размер их плеч, их соответствующий рост и даже их функции были в основном театральными.

Ник предположил, что они были наняты главным образом для того, чтобы обеспечить буферную зону между бойцами и любыми неуправляемыми фанатами или другими людьми, которые могли бы к ним пристать, включая прессу. Наличие такого мускулистого слоя людей между бойцами и их публикой, вероятно, значительно снижало вероятность того, что вамп сорвётся на кого-то, если его фанаты будут слишком настойчивы или просто подойдут слишком близко.

Как и в любом спорте, у фанатов, как правило, нет чувства личных границ.

Пресса бесцеремонно игнорировала границы дозволенного и, как правило, казалась раздражённой намёком на то, что они могли бы поступать иначе.

Чем больше энтузиазма проявляли фанаты и пресса, тем хуже они себя вели. Кроме того, чем известнее был боец, тем хуже становилось их поведение, а у Ника было много поклонников.

Однако, что касается самого Ника, то, вероятно, самый большой риск заключался в том, что он мог распустить язык и разозлить Фарлуччи. У него имелась склонность к сарказму и дерзости, в том числе в отношении самой бойцовской индустрии. Конечно, бывали дни, когда у него возникал соблазн сделать что-то большее, чем просто отпускать саркастические замечания. У некоторых из этих людей вообще не было никакого грёбаного фильтра между мозгами и ртом, возможно, особенно когда они рассматривали Ника скорее как «вещь», чем как «личность».

На практике, в повседневной жизни, телохранители Ника, назначенные Фарлуччи, в основном служили сдерживающим фактором для любых представителей СМИ, которые могли попытаться поговорить с ним после такого крупного боя, как этот, или даже попробовать проникнуть в бойцовскую зону, чтобы потребовать у него интервью.

Ник, как правило, был излюбленной мишенью для подобных засад, что, честно говоря, озадачивало его. Не то чтобы он много говорил, даже когда им удавалось подловить его наедине. Он, должно быть, считался самым скучным собеседником во всех бойцовских кругах. Независимо от того, как сильно его подталкивали, он не был заинтересован в том, чтобы играть в поддразнивания со своими противниками, или даже изображать ложную скромность, к которой прибегали некоторые бойцы.

Однажды он спросил Уинтер, какое впечатление он производил в интервью.

— Коп, — без колебаний ответила она.

Он фыркнул.

— Что, чёрт возьми, это значит?

— Это значит, что ты говоришь как коп, — сказала она, улыбаясь. — У тебя такой голос, как будто ты зачитываешь отчёт о каком-то инциденте. Обычно ты описываешь последовательность боя, шаг за шагом, как будто документируешь место преступления.

Ник подумал об этом и фыркнул.

— Зашибись.

— Это мило.

Он недоверчиво посмотрел на неё.

— Как это вообще может быть милым?

Она обвила руками его шею.

— Я не знаю, — сказала она, всё ещё улыбаясь и пожимая плечами. — Но это так. Это пи**ец как мило.

Он улыбнулся в ответ, но потом ему захотелось рассмеяться, когда он понял кое-что ещё.

— Мило — это когда ты говоришь «пи**дец», леди-директриса, — прошептал он ей на ухо.

Он даже не солгал.

Он не мог не восхищаться, когда она материлась.

Это звучало так странно из её уст, и не только потому, что она была директором элитной школы-интерната, и, в отличие от него самого, он ни разу не слышал, чтобы она ругалась на работе, по крайней мере, там, где её могли услышать.

Полицейские ругались постоянно, без необходимости.

В этом плане они были так же плохи, как и военные.

Эта мысль заставила Ника снова слегка поморщиться, хотя он снова сосредоточился на лице Фарлуччи.