В результате бериевской амнистии приплыли и к нам бывшие, а ныне амнистированные, уголовнички, им предоставили пустовавший домик. Ребята «одолжили» в сельпо ящик «Старки» и закусь — в сельпо, правда, уж давно не было ничего, кроме конфеток-подушечек, хлеба и солёной трески, водок же всяких запас не иссякал. Деревня и стройка мгновенно замерли, милиционер исчез, Сельсовет опустел, и в нашу контору — теперь бы это назвали «офис» — тоже никто не пришёл. Прошёл слух, что начальника и главного инженера (т. е. меня) уже проиграли в карты и должны их вот-вот убить. Побывав в Воркуте, я представлял себе, что это за компания, но другого выхода не было и пришлось, несмотря на причитания деда, его старухи и плач Нины, довольно сильно побаиваясь, пойти к ним в «гости». Я постучал, назвался и на «заходи» вошёл. Навстречу поднялся мрачного вида бородач: «Значит, начальник, не испужался? Пришёл, так заходи, подходи, садись. Налейте гостю!» Поднесли стакан «Старки», выпил, закусывать не стал. «Спасибо, — говорю, — за угощение, но я пришёл по делу». — «Какое у нас с тобой может быть дело, выпил, закусил и вали отсюдова, покуда цел!». Не обращая на это внимания — молчать «не по понятиям» — сразу: «Вы откуда?» — «Воркута» — «С шахты или со стройки?» — «А ты пошто спрашиваешь, бывал, что ли?» — «Мой отец там уже 16-й год, а мои мать и сестра и сейчас живут там на Руднике, в бараке под вышкой, у переправы» — «Отец политический? Ну, амнистия не для них!» — и ещё стакан, теперь уже за отца. «Я уверен, — говорю, — здесь место не для вас, поэтому жду вас в конторе завтра пополудни, получите все нужные справки, деньги на дорогу и, как говорится, «на выход с вещами», годится?» — и сразу вышел, не дожидаясь очередного стакана, который уже был налит. И отпущенные Лаврушей, и не без моей помощи, уголовнички растворились «на просторах Родины чудесной».
Колхоза здесь я не заметил, хотя земля называлась колхозной. Когда потребовались рабочие, потому что местное население состояло, в основном, из старух, вдов, девок и малолеток, нескольких дряхлых стариков и вернувшихся с войны мужиков, прислали так называемых вербованных — девчат из Западной Украины. Они пели: «Нас пришли, загэрбовали и подушки взять не дали, эх да … вашу маты, на … було гэрбоваты» (помнишь, чуть раньше, таких же девчат там же тоже «гербовали», опыт пригодился) Для них нужно было жильё, и эту землю, что местные всегда пользовали под картошку, овёс и другое, запросто «отчуждили», а мы быстренько понастроили «щитовые» домики на этой земле. Баржу, что пришла ночью, срочно разгрузили — так приказал шкипер, — и всю эту ночь на наших ГАЗике и ЗИСе и присланных самосвалах перевозили эти щиты. Конечно, в тайге не нашлось ни места, ни брёвен, чтобы построить настоящее жильё! Собрали мы это барахло, и в один из них мы с Ниной и малышом переселились от деда. Домики эти были «двухквартирные» — кухня с плитой, что топилась дровами, и «зала» в каждой квартире, как всё это согревалось, не помню, но сортир был в сенях, холодный. Дырка и выгреб. Соседями нашими оказалась семья того милиционера — добрейшей души человека и труса. Главным там была жена, а малыш бегал по посёлку и кричал «папку тир-лиль — мяско ням-ням». Жалели её женщины посёлка.
Начальник мой, Борис Варламыч, партейный конечно, был честным и бесхитростным, распоряжения старался не писать, в грамоте был не очень силён, говорил: «При царе пели Боже его храни, красные пришли, научили Интернационал, а появились англичане — какое уж там пение!». Когда увидел, что я пишу авторучкой письмо в трест, попросил не делать этого никогда, сказал: «Надо всегда писать химическим карандашом, получив резолюцию от начальника на твоём письме, подчинённый подумает — видно писано под копирку, надо выполнять — а ты пером!». Наш бухгалтер подписывался до того витиевато- кренделевато — залюбуешься, а я ставил крючки. Приехал Большой Начальник, пожурил меня, сказав, что товарищ Каганович, очень занятый человек, подписывает все важные бумаги полным именем и фамилией. С тех пор и я так делаю. Работать с ним было легко, он прекрасно знал правила игры, правда, когда приезжало большое начальство, просил меня придумать, почему его нет на месте. И я, вместо того чтобы пойти на бережок позагорать с Ниной и малышом, напускал на себя соответствующий вид и являлся пред начальственные очи.
Бережок этой реки был особый — вот лежишь на песочке, зачерпнёшь песок в ладошку, дунешь — песочек меленький улетит, а на ладони крупинки рубина остаются. Собирать нельзя — за это можно срок получить — как докажешь, что там не было больших камней!
Фимочка тоже был распределён в место чуть выше меня по Двине, в посёлок Рочегда, в ту же организацию, что и меня. Может быть, он был разумнее, быстренько рванул оттуда, даже не сказавшись (может и конспирации ради), но мне бежать обратно туда, где не дали делать то, что я хотел и мог, и проситься «возьмите меня, я очень умный», не захотелось.
