Почти вся жизнь (СИ) полностью

Отца я помню молодым морским офицером, в чёрном кителе, c четырьмя полосками на рукавах и с кортиком в перламутровых ножнах на боку. Я уже писал, как 1 мая 1937 года мы должны были пойти на трибуны на площадь Урицкого (теперь она стала опять Дворцовой) смотреть на парад Красной Армии. Как я плакал 30 апреля, когда красноармейцы, перерыв всё дома, увели отца и, что главное, унесли этот кортик! Что они искали, я тогда ещё не понимал, только потом мама мне рассказала, как она спасла отца, уничтожив стенограммы всех съездов ВКП(б) и, конечно же, ленинское Завещание — смертный приговор это хранившим. Отец получил только 8 лет, а не «10 без права переписки», расстрела. Отец потом говорил: мы с другом посадили сами себя — отстояв на «стойке» и, получив полные «припарки» на допросах в Большом Доме, на провокационный вопрос об участии в дискуссии о профсоюзах сказали «да». Помню этого друга — они у нас преферансили, и Федя часто оставался ночевать. Я знал, что у него было оружие — наган, утречком я тихохонько вытащил этот наган из-под его подушки, пришёл с ним на кухню, где уже готовили завтрак — «руки вверх!» Что там случилось — можете себе представить, наган отняли…

Помню, ещё до тех мрачных лет, пошли мы с ним и с мамой в кино на первые цветные, американские мультики «Три поросёнка», что-то про акулу и ещё что-то. Отец был уже тогда лысым, усатым и с бородкой клинышком, при мне один мальчишка на улице вскрикнул: «Дедушка Ленин!» — пришлось побриться.

За время «отсидки» — этапы, бараки, лагерный труд и другие «прелести» каторжного бытия — отца порой спасала литература, в бараке он наизусть, как помнил, рассказывал «Отверженных» — вечерами з/к просили продолжать «рОман» и выходили за отца на работу. Помните, маму в 39-м посадили, ни за что обвинили маму, хорошо ещё, что они с папой не были в ЗАГСе — мы не оказались «семьёй врага народа», а то бы, не приведи Господь! Мамина тюрьма была на Арсенальной, рядом со знаменитыми Крестами, мы с бабушкой приносили маме туда передачи, но никто ни разу папе существование не смог облегчить, кроме папиной сестры Цили Мансуровой, что нашла способ и смогла прислать передачу отцу.

(С тётей впоследствии мы встречались не раз и на Арбате, где она жила, и в Питере, когда она приезжала на гастроли, и один раз встречались даже в метро).

На фото: Ц. Л. Мансурова (Воллерштейн), народная артистка СССР.

Мама в Ленинграде всю блокаду проработала в больнице и получила за это — Медаль, а потом приехала в Воркуту к отцу, когда он стал жить за зоной, и работала в городской больнице около десятка лет, напринимав тысячи новых воркутишек.

Главным инженером этого СУ-12 был выпускник какого-то украинского института, на его зачётке был отпечатан орёл с распахнутыми крыльями и фашисткой свастикой в когтях. А «деревянным» цехом командовал замечательный старик, Трофим Иванович, золотые руки. Если бы не он, я не смог бы собрать мой спортзал. Валька Швед, начальник ОТНЗ, просидел несколько лет только за то, что его отец был высокопоставленным коммунистом где-то в Украине в 30-е, за что и был расстрелян.

Воркута, да, наверно, и другие гулаговские «учреждения», ОЛПы — «отдельные лагпункты», держали в своих бараках много разного люда, а «освобожденных», но со спецограничениями, специалистов назначали на работу по специальности. Так, например, Воронцова назначили главным инженером Сантехмонтажа, он, прослужив в Красной Армии два года Отечественной войны на фронте, награждённый и пропечатанный в батальонной газете, да ещё и граф, рождённый в Нанси, был арестован, как, возможно, французский шпион, сидел 10 лет. Его начальник — начальник того монтажного управления — Борис Маранцман в 41-м был взят под Ригой в плен, бежал, сражался в МАКИ, за что бельгийская королева наградила его орденом, а Родина — 10 годами лагерей. В конце 70-х мы с Борисом и Главным Водопроводчиком отправились «поездить» на только что купленной мной машине. Сначала была Рига. Борис познакомил нас с людьми, что скрывали его от немцев, а в 1980-х я снова встретился с этими людьми, уже в США, в Денвере, в «Джуйке» — еврейской организации, где нас учили говорить на американском языке.

Один зэк-бандеровец рассказывал: «Сначала мы сражались вместе с немцами против советских, что освобождали нас, потом с партизанами — против немцев, а когда коммунисты снова пришли нас освобождать, мы опять пошли против них, тем же, кто был против нас, не хотел нам помогать — петлю на шею и через плечо…»