Почти вся жизнь (СИ) полностью

Когда Эльханон Исаакович освободился и уехал на родину жены Кати в Новочеркасск (через много лет я навестил их там и был свидетелем известных событий), меня «выдвинули» — назначили на его место — и вот я начальник ПТО СУ-12. Обед, разлили по этому поводу поллитровочку на четверых, по три четверти стаканчика гранёного. Мы развернули снедь, приготовились к «поехали!». Тут входит Начальство — моргаю «делай, как я» и спокойненько пью, будто вода. Обед, говорю. Ничего-ничего, говорят, пришёл приказ — срочно сделать сборные бараки и отправить куда прикажут. Пришлось вспомнить свою крупнопанельную молодость, всё это разрисовать и вместе с Трофимом Иванычем приготовить всё это к отправке. Только через пару лет мы узнали, что наши «крупнопанельные» бараки выстроены в Тынде, там, куда срочно проложили ветку от БАМа. По этой веточке и БАМу потекла руда в срочно модернизированную Советскую Гавань, куда пришвартовывались специально построенные японские баржи, нагружались и с рудой внизу, а с опилками и щепой наверху, срочно отправлялись к себе домой. Я не знаю, что японцы делали из этих опилок и щепы, но металлургическим предприятиям в Пуэбло, что в Колорадо и в других штатах, пришлось поприжаться. Мы узнали всё это, когда у нас появилась японская электроника. Пришлось приложить немало усилий, чтобы заставить бухгалтерию выкинуть счёты!

«1956 год. Я и мои друзья в ПТО СУ- 12 (слева направо): я, з/к Икаидзе и Юрий Гродный, горный инженер, проектируем сборные бараки для Тынды, как узнали потом».

Поскольку коррупция всегда была основой российской экономики, наши деятели — кто-то из снабженцев и Главный Механик объединения, замечательный человек Дмитрий Щапов, — отправились в Госснаб, взяв с собой кое-что из этого заморского чуда, чтобы полегче было решать обычные проблемы со снабжением. «Подарки», очевидно, попали на глаза специальному человеку, а в таких конторах всегда их было достаточно, началось: «Где достали, кто продал, дайте таможенные документы» и Митя со товарищи снова загремел, теперь на два года, правда, условно.

Митя прожил сложную жизнь, началась она перед войной, в Ленинграде, где он морским офицером вышел из Адмиралтейства. Направили его служить в Таллинн, на Балтфлот, где они — новоиспечённые морские волки, справив роскошную морскую форму, и, конечно, с кортиками в перламутровых ножнах, сфотографировались на память. Это было летом 41-го, а осенью они пришвартовались к Невским набережным, поспешно улепетнув из Палдиски, избежав тем самым быть геройски погибшими морскими пехотинцами. Слово за слово, разматерился он с политкомиссаром, постоянно гнобившем его и друзей за уход из Эстонии. «Ты берёг свою жопу в здешних кабинетах, а был бы там и, оставшись в живых, не посмел бы злого слова сказать об оставшихся живыми моряках». После этого Митя оказался в Крестах, что на правом берегу Невы, на Выборгской стороне. Началась блокада, и Митю, как пока ещё сильного и не совсем оголодавшего зэка, откомандировали в бригаду по сбору и вывозу трупов с городских улиц и дворов, а когда и ребят из этой бригады пришлось увезти, остатки полуживых зэков и всё из Крестов вывезли через Ладогу на «Большую Землю» и отвезли в концлагерь, в Тихвин. Если ты видела «Штрафбат», то всё дальнейшее происходило точно, как в этом фильме: пришли гебисты и пригласили «кровью смыть вину», и вновь Митя очутился в Ленинграде, в штрафбате, под холмом, на вершине которого, полностью забитого немцами, стояла и сейчас находится Пулковская Обсерватория.