Ближе к вечеру Эфраим предлагает жене и дочкам пойти на танцы, как делает всякий нормальный француз, — неподалеку дают бал в честь Дня взятия Бастилии. «Девочки славно поработали, это надо отметить, правда?»
Муж очень оживлен, он так радуется, что Эмма гонит прочь дурные мысли.
Мириам, Ноэми и Жак никогда не видели родителей танцующими друг с другом. Они с изумлением смотрят, как те кружатся, крепко обнявшись под звуки праздничного оркестра.
— Этот день, тринадцатое июля — запомни хорошенько эту дату, Анн, — станет для Рабиновичей не просто праздником, а, я бы сказала, днем абсолютного счастья.
На следующий день, четырнадцатого июля 1933 года, Эфраим узнает из прессы, что нацистская партия официально стала единственной в Германии. В статье сообщается о принудительной стерилизации людей с физическими и умственными недостатками ради сохранения чистоты германской расы. Эфраим закрывает газету — он решил, что ничто не испортит ему хорошего настроения.
Эмма и дети складывают чемоданы. Они проведут конец июля в Лодзи у Вольфов. Морис, отец Эммы, дарит Жаку свой талит — молитвенное покрывало. «Теперь он сможет посадить в него деда и пронести на спине в день восхождения к Торе», — говорит Морис дочери, имея в виду грядущую бар-мицву внука.
Этим подарком дед как бы назначает Жака своим духовным наследником. Взволнованная Эмма берет старинную шаль, истертую временем. И все же, укладывая талит в чемодан, она кончиками пальцев ощущает, что этот подарок может отравить ее брак.
В августе Эмма с детьми проводит пару недель в Чехословакии на экспериментальной ферме дяди Бори; Эфраим тем временем сидит в Париже и в тишине опустевшей квартиры совершенствует хлебопекарную машину.
Дети Рабиновичей запомнят эти каникулы как момент глубокого счастья. «Я скучаю по Польше, — напишет Ноэми через несколько дней после возвращения в Париж. — Как там было хорошо! Я словно чувствую аромат дяди-Бориных роз. О да! Мне очень не хватает Чехословакии, дома, сада, кур, полей, голубого неба, прогулок, пейзажа».
В следующем году Мириам участвует в общем конкурсе по испанскому языку. Это шестой язык, который она осваивает. Она интересуется философией. Ноэми увлечена литературой. Она сочиняет стихи и записывает их в дневник, пишет рассказы. Она получила первую премию по французскому языку и географии. Учительница, мадемуазель Ле-нуар, отмечает у нее большое литературное дарование и поощряет писать. «Когда-нибудь мои книги напечатают», — мечтает Ноэми, закрывая глаза.
Теперь девочка заплетает свои длинные черные волосы в косы и укладывает их венцом на голове, как это делают молодые интеллектуалки из Сорбонны. Она восхищается Ирен Немировски, которой приносит славу роман «Давид Гольдер».
— А я слыхал, что она создала отрицательный образ еврея, — беспокоится Эфраим.
— Вовсе нет, папа… Ты ее даже не знаешь.
— Лучше бы ты читала лауреатов Гонкуровской премии и, главное, французских романистов.
Первого октября 1935 года Эфраим официально регистрирует устав своей фирмы — Радиотехнической промышленной компании (SIRE). Она располагается в Тринадцатом округе Парижа по адресу улица Брийя-Саварена, 10–12. В Коммерческом
— Мама, постой. Погоди, — говорю я, открывая окно в насквозь продымленной комнате. — Ты не обязана вдаваться во все подробности, называть все адреса.
— Все это важно. Эти детали позволили мне восстановить историю Рабиновичей, а ведь начинала я, напоминаю тебе, с нуля, — отвечает Леля, прикуривая сигарету от предыдущей.
Жак, которому почти десять лет, возвращается домой из школы потрясенный. Он запирается у себя в комнате и отказывается говорить. Все это из-за фразы, которую один из его товарищей произнес на школьном дворе: «Дерни за ухо еврея — и все оглохнут».
Тогда он не понял, что это значит. Потом кто-то из класса погнался за ним и стал дергать за уши. И несколько мальчиков побежали следом.
Эфраиму такие истории совсем не по душе, он начинает раздражаться.
— Все это из-за немецких евреев, которые заявились в Париж, — говорит он дочерям. — У французов такое чувство, будто их снова хотят захватить. Точно-точно, поверьте мне.
У девочек появляется новая подруга — ученица лицея Фенелона Колетт Грее, недавно потерявшая отца. Эфраим доволен, что дочери дружат с гойкой. Он даже просит Эмму брать с них пример.
— Постарайся ради наших документов о натурализации, — говорит он жене. — Лучше поменьше общаться с евреями…
