— Тогда я больше не сплю в твоей постели! — отвечает она.
Девочки смеются. Но Эфраиму не до смеха.
Колетт живет с матерью на улице Отфёй, на углу с улицей Эколь, на третьем этаже дома с мощеным двором и башенкой в средневековом стиле. Ноэми и Мириам проводят долгие вечера в этой странной круглой комнате, посреди книг. Здесь они продолжают мечтать о будущем. Ноэми станет писательницей. А Мириам — преподавателем философии.
Эфраим внимательно следит за восхождением Леона Блюма. Его политические оппоненты и правая пресса не жалеют слов. Блюма обзывают гнусным лакеем лондонских банкиров и другом Ротшильда и других явно еврейских банкиров. «Этого человека следовало бы пристрелить, — пишет Шарль Мор-рас, — только в спину». Статья не остается без последствий.
Тринадцатого февраля 1936 года на бульваре Сен-Жермен Леон Блюм атакован членами профашистских групп «Аксьон франсез» и «Королевские газетчики», — узнав Блюма, они наносят ему ранения в затылок и ногу. Грозят убить.
В Дижоне громят витрины магазинов, и в течение недели несколько торговцев получают такое письмо: «Ты принадлежишь к РАСЕ, которая хочет погубить Францию и устроить РЕВОЛЮЦИЮ в нашей стране, это не твоя страна, ты — еврей, а у евреев нет родины».
Несколько месяцев спустя Эфраиму удается раздобыть книгу Луи-Фердинанда Селина «Безделицы для погрома». Он хочет понять, что именно читают все французы: за несколько недель продано более семидесяти пяти тысяч экземпляров.
Эфраим устраивается в кафе. И, как истинный парижанин, заказывает бокал бордо, при том что не пьет спиртного. Он начинает читать: «Еврей состоит на 85 % из наглости и на 15 % из пустоты… Евреи сами вовсе не стыдятся своего еврейства, совсем наоборот, черт побери! Их религия, их болтливость, их смысл жизни, их тирания, весь арсенал чудовищных еврейских привилегий… — Эфраим прерывает чтение, у него перехватывает горло, он допивает бокал и заказывает другой. — Уже не помню, какой криворукий жиденок (забыл его имя, но имя было жидовское) тужился на протяжении пяти или шести номеров так называемого медицинского издания (на самом деле еврейского сранья) обсирать мои труды и мои „грубости" от лица психиатрии». Эфраим задыхается, он думает о том, сколько людей покупают этот безумный словесный понос. Он, шатаясь, выходит на улицу, тошнота подступает к горлу. Он идет обратно по бульвару Сен-Мишель, с трудом продвигаясь вперед вдоль решеток Люксембургского дворца. И вспоминает место из Библии, которое так пугало его в детстве: «Сказанное же Аврааму: „Потомки твои будут пришельцами в земле не своей, и поработят их, и будут угнетать их четыреста лет"».
Мириам покидает лицей с дипломом бакалавра в кармане и премией Союза выпускниц лицея имени Фенелона, которая ежегодно вручается «идеальной ученице, не имеющей себе равных с моральной, интеллектуальной и художественной точек зрения».
Ноэми переходит в следующий класс с поздравлениями от своих преподавательниц. Жак учится в средних классах лицея имени Генриха IV и показывает менее блестящие результаты, чем сестры, но довольно силен в гимнастике. В декабре ему пошел четырнадцатый год, скоро бар-мицва. Это самая важная церемония в жизни еврея, переход к взрослой жизни, вступление в сообщество мужчин. Но Эфраим и слышать об этом не хочет: «Я подаю заявление на получение французского гражданства! А ты хочешь разводить всякие народные церемонии? Ты спятила?» — спрашивает он жену.
Вопрос о бар-мицве Жака вносит разлад в семью. Это самое глубокое разногласие у супругов с момента вступления в брак. Эмма вынуждена смириться с тем, что никогда не увидит сына входящим в миньян с накинутым на плечи дедовским талитом. Она глубоко огорчена.
Жак не очень понимает, что происходит, он ничего не знает о еврейском богослужении, но где-то в глубине души понимает, что отец ему в чем-то отказывает, а в чем — неизвестно.
Четырнадцатого декабря 1938 года Жак празднует свое тринадцатилетие. Без посещения синагоги. Во второй четверти его успеваемость резко идет вниз. Он становится худшим учеником класса, а дома, как ребенок, прячется за материнской юбкой. Весной Эмма начинает беспокоиться.
«Жак не растет, — замечает она. — У него задержка развития».
«Это пройдет», — отвечает Эфраим.
Эфраим упорно занимается подачей документов о натурализации для себя и своей семьи. Он отправляет бумаги в соответствующие инстанции, ссылаясь на писателя Жозефа Кесселя, который пишет рекомендательное письмо. Мнение комиссара полиции благоприятно: «Хорошо ассимилирован, свободно владеет языком. Отзывы положительные…» «Скоро мы станем французами», — обещает Эфраим Эмме.
Пока же в официальных бумагах они значатся как палестинцы русского происхождения.
