— Да. Она сказала, что хочет как можно скорее покинуть Париж.
Эфраим тут же хватает пальто и надевает шляпу. Он чувствует, что все его тело напрягается, что кровь бурлит и гонит его вперед, как в молодости. Он идет по Парижу, пересекает Сену, словно паря над землей, мысли путаются и летят прочь, ноги снова упруги и мускулисты, как прежде, и он во весь опор устремляется на север города. Он понимает, что ждал этого момента, надеялся и боялся одновременно — столько долгих лет. В последний раз он видел Анюту, когда официально объявил ей о своем браке с Эммой — в 1918 году. Двадцать лет назад, почти день в день. Анюта сделала вид, что не ожидала такого, но на самом деле она уже знала о решении кузена. Сначала она даже всплакнула — при нем. Анюта вообще чуть что проливала слезы, но Эфраим был потрясен.
Одно твое слово — и я отменю свадьбу.
— Ну ты даешь! — воскликнула она в ответ, внезапно переходя от слез к смеху. — Настоящий драматический монолог! Глупо, но ты меня рассмешил… Ладно, ладно, мы все равно остаемся родней.
Эфраиму тяжело это вспоминать. Очень тяжело.
Анютин отель, притаившийся на задворках Восточного вокзала, едва ли не руина.
«Странное место для женщины из рода Гаврон-ских», — говорит себе Эфраим, разглядывая ковер, такой же потрепанный, как и женщина-администратор.
Склонившись над застекленной стойкой, женщина ищет в регистрационной книге, но не находит среди постояльцев фамилию кузины.
— Вы уверены, ее зовут именно так?
— Простите, я назвал вам девичью фамилию…
Эфраим вдруг понимает, что не может вспомнить фамилию мужа. А ведь знал, но она вылетела из головы.
— Поищите фамилию Голвдберг, нет, Гласберг! А может, и Гринберг…
Он так взвинчен, что плохо соображает, и в этот момент раздается теньканье входной двери. Эфраим оборачивается, и перед ним предстает Анюта в пятнистой шубке и шапке из ирбиса. Холод разрумянил щеки, разгладил кожу на лице, придал кузине тот горделивый вид русской княгини, что сводит мужчин с ума. В руках она держит несколько свертков в красивой упаковке.
А, ты уже пришел, — говорит Анюта так, словно они виделись накануне. — Подожди, я отнесу вещи в номер.
Эфраим еле держится на ногах, он молчит, увиденное почти не укладывается в голове, настолько в его глазах Анюта не изменилась за двадцать лет разлуки.
— Если закажешь мне горячий шоколад, будешь просто ангел. Прости, я не ожидала, что ты придешь так скоро, — говорит она на чудесном французском.
Эфраим спрашивает себя, не упрек ли это. Надо признать, что он прибежал, как собака на свист хозяина.
— Однажды утром мы с мужем проснулись, — объясняет Анюта, потягивая шоколад, — и увидели, что все витрины еврейских магазинов на улице возле нашего дома разбиты. Тротуары усеяны битым стеклом, оно сверкает, как осколки хрусталя. Ты себе не представляешь, я в жизни не видела ничего подобного. Потом нам сообщили по телефону, что ночью убили друга мужа — прямо в собственном доме, на глазах у жены и детей. Едва мы положили трубку, как в дверь позвонили полицейские и увели мужа. Перед тем как уйти, он взял с меня слово, что я немедленно уеду из Берлина вместе с сыном.
— Он поступил правильно, — отвечает Эфраим, нервно постукивая ногой по ножке стула.
— Представляешь? Я даже не прибрала в доме. Так и ушла, оставив кровать незастеленной. С одним чемоданом. В жуткой спешке.
Кровь так стучит в висках, что Эфраиму трудно сосредоточиться на том, что рассказывает кузина. Анюте ровно столько же, сколько Эмме — сорок шесть, но выглядит она как девушка. Эфраим не понимает, как такое возможно.
Как только смогу, выеду в Марсель, а оттуда мы поплывем в Нью-Йорк.
— Что я могу для тебя сделать? — спрашивает Эфраим. — Тебе нужны деньги?
— Нет, ты просто ангел. Я взяла все деньги, которые оставил муж, чтобы мы с сыном могли сразу же устроиться в США. Правда, неизвестно, сколько нам предстоит там прожить…
— Так скажи, чем я могу быть полезен?
Анюта кладет руку на плечо Эфраима. Этот жест вызывает в нем такое смятение, что он с трудом воспринимает слова кузины.
— Федя, дорогой мой, тебе тоже надо уехать.
Эфраим несколько секунд молчит, не в силах оторвать взгляд от маленькой Анютиной ручки, лежащей на рукаве его пиджака. Ее розовые перламутровые ногти возбуждают его. Он представляет себя на роскошном лайнере вместе с Анютой, с маленьким Давидом, которого он станет считать вторым сыном. Бодрящий морской воздух, протяжный гудок корабля… Видение так ярко вспыхивает в мозгу, что на шее вздувается вена.
— Ты предлагаешь мне ехать с тобой? — спрашивает Эфраим.
Анюта смотрит на кузена и хмурит бровки. А потом смеется. Поблескивают ровные мелкие зубки.
