— Да, да, — отвечает он, чуть смутившись. — Анюта теперь живет в Берлине с мужем и их единственным сыном. Едва не умерла при родах, ребенок был слишком крупным. Вроде бы ей, к несчастью, больше нельзя иметь детей. Говорили, что они втроем собираются в США, но я не знаю, как там обстоит дело.
Эфраим не представляет, что было бы, узнай он сейчас об Анютиной смерти. От одной мысли он содрогается всем телом. Он так потрясен, что, ложась в постель, не может скрыть волнения.
— Зачем ты спросила отца об этом?
— Мне показалось, что это унизительно. Твой отец так избегает этой темы, словно она все еще моя соперница.
— Напрасно ты так поступила, — говорит Эфраим.
«Да, напрасно», — думает Эмма.
Эфраима охватывают воспоминания о кузине, они мучают его весь август, Анюта является ему во время жаркого полуденного отдыха. Он снова видит ее грациозную фигуру с талией такой тонкой, что можно обхватить ее ладонями с двух сторон и сомкнуть пальцы. Он представляет ее нагой, готовой принять его.
В конце лета семья после двухмесячного отдыха готовится к возвращению в Париж, дом надо закрывать.
Благодаря Жаку и Нахману участок превратился в настоящую маленькую ферму. Жак объявляет дедушке, что решил стать агроинженером.
— Shein vi di zibben velten! Чудесно, как семь миров! — радуется Нахман. — Ты приедешь в Мигдаль работать со мной!
— Нахман, — говорит Эмма, — поживите с нами еще несколько недель. Посмотрите Париж — в сентябре в городе так красиво!
Но старик отказывается:
— Un gast iz vi regen az er doi’ert tsu lang, vert
— Перестань, папа, — говорит Эфраим, — ты не умрешь…
— Видишь, Эмма, твой муж — как все мужчины! Знает, что умрет, но не хочет верить… Знаете что, на будущий год вы придете ко мне на могилу.
В сентябре 1938 года дети Рабиновичей возвращаются к учебе. Мириам — на философский факультет Сорбонны. Ноэми сдает первый экзамен на степень бакалавра в лицее имени Фенелона и записывается в Красный Крест. Жак идет в четвертый класс лицея Генриха IV.
Эфраим пытается как-то продвинуть заявку на натурализацию, но теперь ему кажется, что каждая встреча с чиновниками отодвигает его на шаг назад. Постоянно возникают новые проблемы: не хватает какого-то документа, нужно уточнить какую-то деталь. Эфраим после этих аудиенций возвращается домой хмурый, кладет шляпу у входа в квартиру и грустно качает головой. Он вспоминает, как отец говорил: «Толпа людей. И среди них ни одного стоящего человека».
В начале ноября он всерьез обеспокоен прибывающими беженцами из Германии. Страшные события в одночасье заставили евреев покинуть страну. Некоторые уезжали с тем, что влезло в чемодан, оставляя все позади. Эфраим вздыхает и не хочет даже слушать об этом: «Главное мне и так понятно: моим делам все эти евреи, свалившиеся во Францию, совсем не на пользу».
Через несколько дней Эмма приносит домой невероятную новость:
— Я встретила твою кузину Анну Гавронскую, они с сыном в Париже. Бежали из Берлина: ее мужа арестовала немецкая полиция.
Эфраим так поражен, что молча сидит и смотрит невидящим взглядом на кувшин с водой, стоящий посреди стола.
— Где ты ее видела? — спрашивает он наконец.
— Она искала тебя, но потеряла адрес, поэтому обошла несколько синагог и наткнулась… на меня.
Эфраим не замечает даже, что жена, несмотря на все наказы, продолжает посещать храм.
— И вы что, разговаривали? — испуганно говорит Эфраим.
— Да. Я предложила ей прийти к нам на ужин вместе с сыном. Но она отказалась.
Эфраим чувствует, как стиснуло грудь, словно на нее надавили изо всей силы.
— Почему? — еле говорит он.
— Сказала, что не может принять приглашение, потому что самой ей некуда нас пригласить.
В этом ответе Эфраим узнает Анюту и смеется, но как-то нервно:
— Даже среди хаоса ей непременно надо думать о приличиях. Такие они, Гавронские…
— Я сказала, что мы родственники и рассуждаем иначе.
— Ты правильно сделала, — отвечает Эфраим и встает, от резкого движения стул опрокидывается.
Эмме надо сказать ему еще одну важную вещь. Она нервно комкает в кармане бумажку, которую дала ей Анюта, с адресом гостиницы, где они с сыном остановились. Эмма не знает, давать ли мужу эту записку. Кузина еще красива, беременность не испортила ее фигуру. Лицо немного осунулось, грудь не так пышна, как раньше, но Анна по-прежнему очень привлекательна.
— Она просит, чтобы ты ее навестил, — наконец произносит Эмма, протягивая листок бумаги.
Эфраим сразу узнает изящный округлый ровный почерк кузины. У него все переворачивается в душе.
— Что мне делать, как ты считаешь? — спрашивает Эфраим у Эммы, засовывая руки в карманы, чтобы жена не увидела, как они дрожат.
Эмма смотрит мужу прямо в глаза:
— Я думаю, ты должен встретиться с ней.
— Сейчас же? — спрашивает Эфраим.
