Проходит три дня, и поезд, без единого свистка миновавший пятьдесят три станции, вдруг начинает громко, пронзительно гудеть. И резко тормозит. Двери вагона с грохотом отъезжают в сторону. Жак и Ноэми ослеплены лучами прожекторов, гораздо более мощных, чем в Питивье. Они ничего не видят и не понимают, где находятся; со всех сторон слышен лай собак, которые рвутся с поводков, готовые броситься и укусить. К собачьему лаю добавляются злобные выкрики — «aile runter», «raus», «schnell», — это охранники выгоняют из поезда тысячу человек. Больных, которые лежат на полу вагона, поднимают ударами дубинок: надо привести в чувство тех, кто потерял сознание, и вынести мертвых. Ноэми бьют по лицу, у нее распухает губа. От силы удара она перестает ориентироваться, не понимает, в какую сторону идти, и выпускает руку Жака. Потом снова видит его впереди, он бежит по сходням. Она тоже бежит под звуки немецких приказов, пытается догнать его, и вдруг ее со всех сторон обступает какая-то жуткая вонь, которой она не встречала никогда в жизни, тошнотворный запах горелых костей и жира.
«Скажите, что вам уже восемнадцать», — слышит Жак из людской толчеи, не понимая, откуда донеслись слова.
Чуть слышный совет дал один из живых мертвецов в полосатых пижамах. Эти существа — тощие, с обвисшей кожей — кажутся абсолютно бескровными. На головах у них странные круглые колпаки, как у преступников. Взгляды застыли, словно они в ужасе смотрят на что-то неведомое, видимое только им. «Schnell, schnell, schnell, быстро, быстро, быстро», — охранники приказывают им вытряхнуть из вагонов грязную солому.
Когда все оказываются на перроне, больных, беременных и детей отделяют от остальных. К ним могут присоединиться те, кто плохо себя чувствует. Сейчас прибудут грузовики и отвезут их прямо в лазарет.
Но вдруг все прекращается. Вопли, лай, удары дубинок.
— Не хватает одного ребенка!
На толпу наставлены автоматы. Руки вскинуты вверх. Паника.
— Если ребенок сбежал, всех расстреляют.
Стволы блестят в лучах прожекторов. Надо найти пропавшего малыша. Матери дрожат. Тянутся секунды.
— Порядок! — кричит мужчина в форме, проходя мимо них.
Он держит в руках трупик ребенка, размером не больше раздавленной кошки, — малыш лежал под соломой. Стволы автоматов опускаются. Движение возобновляется. Начинается сортировка мужчин и женщин.
— Я устал, — говорит Жак Ноэми. — Я поеду на грузовике в лазарет.
— Нет, мы должны быть вместе.
Жак колеблется, но в конце концов идет за всеми.
— Встретимся в лагере, — говорит он, уходя. Ноэми беспомощно смотрит, как он скрывается в кузове грузовика. Она получает новый удар по голове. Нельзя мешкать. Нужно строиться в колонну и идти к главному зданию. Это кирпичный прямоугольник длиной чуть ли не в километр. В центре — башня с двускатной крышей, это ворота, через которые попадают в лагерь. Они похожи на разверстую пасть ада, по бокам — сторожевые вышки, как два глаза, горящих ненавистью. Группа эсэсовцев коротко опрашивает прибывающих. Формируются две группы: одна — из тех, кто способен работать, другая — те, кто признан нетрудоспособным. Ноэми в числе отобранных для работы (летом 1942 года узникам еще не наносят татуировку на предплечье левой руки. Только советским заключенным делают на груди наколку из цифр с помощью специальной игольчатой пластины. Шрайберы — татуировщики из заключенных, которые потом будут выжигать цифры новым узникам, — появились в 1943 году. Таким образом нацисты рационализовали обращение с трупами и упростили их опознание).
К прибывшим обращается старший офицер. На нем новенький мундир, все сверкает — от кожаных ботинок до пуговиц. Он салютует по-нацистски и объявляет:
— Вы в образцовом лагере Третьего рейха. Здесь мы заставляем работать паразитов, которые всегда жили за счет других. Вы научитесь наконец приносить пользу. Радуйтесь тому, что внесете свой вклад в грядущую победу рейха.
Затем Ноэми направляют налево, в женский лагерь, где она проходит через центр дезинфекции, более известный как «баня». Здесь всех женщин раздевают догола, потом усаживают в ряд на скамейки. Так, совершенно голыми, они ждут, пока их полностью обреют — голову, лобок — и отправят под душ. Только нескольких девушек освобождают от бритья — их отправят в лагерный бордель.
Машинка стрекочет и скользит по голове, и длинные волосы Ноэми, которыми она так гордилась, которые укладывала в высокую корону, падают на пол. Они смешиваются с волосами других женщин, образуя огромный шелковистый ковер. Эти волосы, согласно циркуляру Глюкса от шестого августа 1942 года, пойдут на изготовление тапочек для моряков подводного флота. И на валенки для железнодорожников.
