В течение следующих нескольких дней я чувствовала себя подавленной. Все валилось из рук. Я постоянно мерзла, и только струя горячей воды из-под душа как-то меня оживляла. Я пропустила обед с Жоржем. Я совершенно выдохлась. Меня хватило только на то, чтобы сходить в Синематеку и купить фильмы Ренуара. Хотелось увидеть дядю Эммануила. Я нашла «Лодыря» и «Ночь на перекрестке». «Маленькой продавщицы спичек» у них не оказалось. Пошли титры, на экране появился псевдоним — Мануэль Рааби, это было так нереально и так грустно. Потом меня вдруг неодолимо потянуло в сон, как будто подействовало какое-то снотворное; я сунула под голову сложенный джемпер и снова подумала об Эммануиле и о том, что хорошо бы позвонить Леле, спросить у нее точную дату и обстоятельства его смерти. Но не хватило воли.
Меня разбудил звонок в дверь. В темном дверном проеме стоял Жорж с цветами и бутылкой вина.
— Раз ты не хочешь выходить из дома… Пришлось действовать самому, чтобы ты не очень тосковала без меня, — сказал он со смехом.
Я впустила Жоржа в квартиру, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Клару. Мы пробрались на кухню, откупорили вино.
— Ты все-таки получила ответ от Хесуса?
— Да, и он пишет, что это не Колетт. Я как-то упала духом. Мне вдруг подумалось: к чему вообще все?
— Не надо отчаиваться. Ты должна довести дело до конца.
— А мне как раз показалось, что ты посоветуешь все бросить.
— Нет. Не сдавайся. Не теряй веру в успех.
— Ничего не получится. Я только трачу зря часы и часы своей жизни.
— Я уверен, тебе еще многое предстоит открыть.
— О чем ты?
— Не знаю… Начни с того, на чем остановилась. Потом увидишь, к чему это приведет.
Я открыла блокнот с заметками и показала его Жоржу:
— Вот на чем я остановилась.
На странице было три колонки. Родные. Друзья. Соседи.
— Родные… никого не больше нет. Друзья… Была Колетт, мы узнали про нее все, что могли. Остаются соседи.
— Ты хочешь отправиться в деревню и узнать, что там происходило в сороковые годы?
— Да. Мы поедем в Лефорж и расспросим соседей. Узнаем, кого они видели и что помнят.
— Ты серьезно думаешь, что найдутся люди, которые знали Рабиновичей?
— Конечно, найдутся. Детям военного времени сегодня по восемьдесят лет. Они могли сохранить какие-то воспоминания. Выедем завтра с утра. Как можно раньше, я только отвезу Клару в школу.
На следующее утро Леля в своем маленьком красном «твинго» ждала меня у Орлеанских ворот. На полную мощность орало радио, выдавая новости дня. В машине пахло табаком и духами — этот запах был знаком мне издавна. Я устроилась на переднем сиденье, сдвинув в сторону разнообразное барахло: пенал с карандашами и ручками, старый зачитанный детектив, одинокую перчатку, пустой стаканчик из-под кофе и мамину сумочку. Ну просто машина инспектора Коломбо, подумала я.
— Ты знаешь их адрес?
— Нет, — ответила Леля. — Представляешь, я нашла в своем архиве кучу бумаг по Лефоржу, но нигде не указан адрес!
Ну что ж, разберемся на месте, деревенька небольшая. По навигатору дорога займет у нас час двадцать семь.
По радио обсуждали европейские выборы и большие общенациональные дебаты. Вдруг небо потемнело. Мы решили сосредоточиться на нашей экспедиции. Я убавила звук и стала строить предположения: что могло произойти с домом в Лефор-же с тех пор, как Рабиновичи-старшие покинули его в октябре 1942 года.
— Они готовились к аресту, — сказала я Леле, — и хотели в Германии найти своих детей. Значит, перед отъездом они привели дом в порядок и дали указания соседям. Обычно какому-то надежному человеку оставляют второй ключ. Разве не так? Возможно, этот ключ еще у кого-то лежит.
— Они отдали его мэру, — заявила Леля.
Я онемела от удивления, а мама, воспользовавшись этим, прикурила сигарету.
— Мэру? — сказала я, откашлявшись. — Но откуда ты это знаешь?
— Посмотри в папке на заднем сиденье, ты все поймешь.
Я протянула руку назад и ухватила зеленую картонную папку.
— Мама, открой хотя бы окно, меня тошнит.
— Мне казалось, ты опять стала курить.
— Нет, я курю, только чтобы легче выносить твои сигареты. Открой окно!
В картонной папке лежали ксерокопии документов, которые мама сохранила после составления заявки в комиссию Маттеоли. Я взяла письмо, собственноручно написанное мэром на бланке мэрии Лефоржа. Оно было датировано двадцать первым октября 1942 года, то есть спустя двенадцать дней после ареста Эфраима и Эммы.
