— Да мне все равно, будь хоть коммунистом, хоть анархистом, но на судне никакой политики. Там, на берегу, можешь заниматься чем угодно, хоть на поклон к епископу Николаю иди, но на работе ни-ни, милостивый сударь. Я сыт по горло политикой. Ну, ладно, потом поговорим. — Петр Иванович поднялся. — Завтра с утра на вахту. Да, постой, а как с деньгами? Туго?
— Пока есть.
— Не врешь? Не стесняйся, говори смело. Так, с семи на вахту.
— Есть с семи на вахту.
Поднявшись на причал, я помчался домой, в пансионат миссис Шарп.
В танцевальном зале бара «Голубой дождь» было душно и тесно. Пары танцевали между круглыми столиками под звуки радиолы. В морском баре соблюдали традиции прошлых, довоенных лет и современными диковинками не увлекались. Медлительное старинное танго «Тихоокеанское шимми» плыло над головами. Бармен скучающе бычился над мраморной стойкой. По стенам зала и в соседних зальцах висели модели парусных и пассажирских судов, а также спасательные круги. По ним можно было определить, команды каких пароходов посещают этот бар. Я зашел в бар, чтобы выпить кружку пива после вахты, и вдруг услышал русские слова, произнесенные приятным девичьим голосом.
— Не уходи, Елен. Станцую, и пойдем вместе.
Я оглянулся и увидел рыжеволосую крупную девушку, к которой обращалась, очевидно, ее подруга. Что-то сразу привлекло меня в этой рыжеволосой. Мне показалось, будто где-то я видел ее. Удивляясь собственной смелости, я быстро подошел к ней:
— Разрешите пригласить вас на танец.
Она подняла на меня глаза, ничуть не удивившись, что я заговорил с ней по-русски, затем посмотрела на подружку.
— Не отказывайтесь. Я русак. Звать Павлом. В этом городе нет ни родных, ни знакомых, словом, круглый сирота.
— Бедный сиротка! — звучно засмеялась она, легко положила мне руку на плечо, и мы вошли в круг танцующих.
Теперь, рядом, я ясно увидел ее белое лицо с нежным румянцем северянки, большие внимательные глаза и золотисто-бронзовые волосы, косами уложенные вокруг головы. Это тоже было необычно. В моде были коротко стриженные волосы и прическа — «конский хвост». Темно-зеленое платье без рукавов, перехваченное нешироким кушаком, очень шло к ее волосам и сине-зеленоватым глазам. И странно, мне все же казалось, что я где-то видел эту девушку, давно-давно знаю ее, думал о ней, и вот мы встретились. Даже голос ее, хотя она и сказала всего два слова, казался знакомым, а запах жасмина, исходивший от ее обнаженных полных рук, вызвал смутные воспоминания. На третьем кругу она сказала:
— А меня зовут Еленой. Я тоже русская. Правда, родилась здесь, в Сан-Хозе, и в России не бывала никогда.
— Я приехал в Америку мальчишкой не по своей воле. Живу теперь в Сан-Франциско. Как все-таки странно встретить русскую девушку.
— Почему же? На побережья много россиян. И молодежи много. Знают Россию по рассказам своих родителей. И хотя забыли немало русских слов, да и обычаев не помнят, но все же они русские.
— Это верно, — согласился я. — Сколько бы ни прожил на чужбине, все же останешься русским и мечтаешь возвратиться на родину.
— В Советский Союз? Разве вам плохо в Штатах?
— Пока терпимо. Возможно, будет и лучше, но тянет, тянет домой. А вы не испытываете желания жить в родной стране?
Елена задумчиво покачала головой.
— Не думаю. У меня здесь тоже нет родных. Матушка умерла год тому назад, батя скончался после войны, все собирался на родину, да так и не уехал. Мы с сестренкой живем вдвоем. Я работаю, а она учится. Педагогом будет. А в России чем мы займемся? Даже не представляю себе…
Она хотела еще что-то сказать, но в это время музыка смолкла. Пары двинулись к столикам. Мне удалось занять место у окна. Тут было не так душно. Кельнер принес крюшон и пирожные.
Елена задумалась о чем-то, рассеянно помешивая стеклянной палочкой кусочки льда в стакане.
— Вы спрашиваете, хочу ли я в Россию? Ведь там жизнь еще горше! Безработица. Голод. В газетах пишут…
— Эти небылицы в белых листках печатают. Не верьте им.
— Кому же верить? Очевидно, придется мне всю жизнь быть во Фриско. Такова судьба… Идемте танцевать. Только сама вас поведу, а то боюсь за свои ноги. — Она улыбнулась. И улыбка ее была бесконечно доброй.
Я покраснел.
— Извините. Раньше я танцевал только на матросских вечеринках, да и то по вдохновению. А этот вальс впервые…
— Это не вальс, а танго. Ничего, научитесь.
Было поздно, когда мы вышли из «Голубого дождя». В бухте чуть слышно плескались волны, предвещая шторм.
— Я живу далеко. У самого синего моря. Проводите меня лишь до автобуса.
— Идемте пешком. Так давно я не разговаривал по-русски!
Она взяла меня под руку. Я стал рассказывать ей о своих странствиях, выставляя себя в более привлекательном виде, утаивая о голоде и нищете, бездомной жизни.
— Вот вы много путешествовали, много видели, и я завидую вам. А мне не пришлось бывать дальше Окленда[2]. Только с миссис Румфорд раз выезжала в Лос-Анжелес, да и то не видела как следует города.
— Кто такая миссис Румфорд?
— Хозяйка ателье. Я служу манекенщицей в ателье.
— Манекенщицей? Это как? В витрине?
