— Да вот, говорит, за лекарством ходил в аптеку.
— А почему он здесь берет? Разве для ниггеров нет своих аптекарских магазинов?
Дюжие парни подняли старого человека и потащили к машине. Кто-то сорвал с него пиджак. Негр прислонился к кузову машины. Губы его дрожали, большие глаза умоляюще смотрели на мучителей. С головы тоненькой ниточкой стекала кровь, и, едва заметная на лице, она расползалась багровым пятном на его свитере.
Машина тронулась, за ней другая.
— Мы проучим черных! Покажем им права!
— Линчевать проклятых! — орали в микрофон.
Я, трясясь как в ознобе, глядел на проходивших мимо людей, старавшихся не смотреть на уходившую толпу с крестами и факелами.
Неужели никто не скажет слова в защиту негра? Конечно, за свою жизнь в Штатах мне приходилось сталкиваться с подобными фактами. Но чтобы беснующиеся куклуксклановцы выходили на улицы большого города с фашистской свастикой, видел впервые.
Утром мы прочитали в газетах, что негра долго возили по улицам, но в конце концов около машиностроительного завода вышедшие со смены рабочие вырвали жертву из рук фашистских молодчиков. Это спасло жизнь несчастному старику.
На следующий день в Сан-Франциско и в Сакраменто — столице штата — была негритянская демонстрация. Полиция разогнала ее. Двух негров убили. Волнения продолжались и в других городах Калифорнии.
В день Конституции 4 июля Аленушка не работала и пригласила меня к себе домой. Несколько раз она была у меня, в моей келье, в пансионате миссис Шарп, но мне еще не приходилось заходить к ней.
Тщательно одевшись, начистив до блеска туфли, я купил большой букет гортензий и астр, зная, как она любит эти цветы, и с волнением поехал к Аленушке. Дверь открыла ее сестра Ирина.
— Здравствуйте! Мы уже знакомы с вами, молодой человек. Вы отказались от моего чая. Убежали. Но сейчас не отпущу. Лена просила хоть силой, но удержать вас, Павел. Извольте дожидаться. Она скоро придет.
Я, насупившись, прошел за ней в скромно обставленную комнатку. В домике было две комнаты, кухня и крохотная стеклянная веранда. Девушка, усадив меня на стул, стала рассматривать, как невиданного зверя. Расспросила, где я работаю, где живу, сколько мне лет. Она обладала удивительной способностью слушать. За полчаса я рассказал ей все о себе. И странное дело! Под взглядом ее прозрачных глаз я почувствовал себя спокойнее.
Вскоре пришла Елена. Попив втроем чаю, мы с Аленкой затем вышли в садик на скамеечку.
После этого вечера я стал ежедневным гостем в маленьком домике гостеприимных сестер. И когда Аленушка робко предложила поселиться у них, я с радостью перебрался к ним, обосновавшись на застекленной веранде. Мы договорились о плате за веранду и за питание.
И мои деньги стали весьма весомым добавлением к скромному бюджету девушек. Мы стали жить словно брат и сестры. Мирно, согласно текли наши дни, но… В который уже раз мы до ночи сидели с Еленой на скамеечке и говорили все об одном и том же. Постепенно гасли огни в окнах домов. Незаметно стихали звуки большого города. Все меньше становилось прохожих. Только парочки шептались под шелест пальм, да бездомные безработные устраивались на ночлег в парке на скамейках. Желтые, красные и зеленые огни пароходов на рейде трепетными дорожками тянулись к берегу.
Замирала до утра и жизнь в порту. Город спал, а мы все не могли расстаться друг с другом. И я наконец решился сказать ей о главном:
— Аленушка, я хочу быть всегда с тобой. Мы поженимся и поедем в Россию, как только получим разрешение. Ты знаешь, как хорошо у нас на Смоленщине.
— Но это ведь фантастическая затея. Нам не дадут разрешения на выезд. И потом, как мы уедем, бросим домик, который вот-вот будет нашим. Кроме того, я родилась здесь.
— Не бойся, ты ведь будешь со мной, моей женой.
— Может быть, ты и прав. Во всяком случае, пока мы живем тут, стать мужем и женой невозможно.
— Но почему? Почему?
— Пойми, как только в ателье узнают, что я вышла замуж, меня уволят. Везде, по всему Сан-Франциско, замужних женщин в магазинах, в кафе, в ателье не держат. Кто выдумал такое правило, не знаю, но это так. А что я буду делать без работы? Посмотри, сколько девушек ходит в поисках места.
— Но я же буду трудиться… Хотя… — Я запнулся, вспомнив, как живут русские люди на чужбине, да и не только русские.
Аленушка устало трет рукой лоб. И я прибегаю к единственному и последнему аргументу — обращаюсь к ней с вопросом:
— Ты любишь меня?
— Люблю! Люблю! — чуть не кричит она, припадая ко мне. — Но пойми, нам не на что будет жить… Вот ты говоришь о России. Но как ты доберешься туда? Тем более со мной. Лучше оставь пока мечту о Родине! Может, и здесь наладится жизнь.
— Нет. Я должен быть на Родине. Должен! Не могу иначе.
Однажды я раньше времени закончил вахту. «Олимп» потушил котел и уткнулся тупым носом в причал. Работы на сегодня не было. Петр Иванович отпустил команду на берег, оставив только вахтенного матроса. Механик ковырялся в машине, что-то починяя. Изношенный механизм доживал свой век, и с каждым днем приближалось время ставить «Олимп» на вечный прикол.
