Севрикова не очень охотно пригласила меня сесть. Потом спросила:
— Это вы из газеты?
Я утвердительно кивнул головой.
— Если вас интересует молочнотоварная ферма, то дядя Петри вам все сказал. Он в курсе дела.
— Я все-таки хотел бы поговорить с вами.
— Я вас слушаю.
— Когда вы окончили институт? — спросил я, чтобы завязать разговор.
Она порывисто поднялась, подошла к окну и остановилась спиной ко мне. Видно было, как тяжело она дышит. Долго длилось молчание. Потом девушка прошлась по комнате, снова остановилась и заложила руки за спину.
— Значит, вы интересуетесь лично мною? Хорошо. Обо мне уже писали в газетах, но вы тоже можете, пожалуйста. — Она скрестила руки на груди и, глядя в потолок, с явно притворным спокойствием продолжала:
— Вы собираете материал, да? Вы уже много знаете, как я здесь живу, как работаю, да? Простой статьей вы не ограничитесь. Материал сам напрашивается в фельетон, правда?
— Что с вами? Какой фельетон?
— Нет, я бы на вашем месте обязательно написала фельетон. Да вы и не можете иначе. Это нам обоим ясно! Нам обоим неинтересно затягивать этот неприятный разговор. Ведь так? И давайте договоримся: я буду вам помогать, идет? Нет, нет, не перебивайте, слушайте и записывайте. Я же вам помогаю. Итак: я работаю плохо, скверно, очень скверно. Нужны ли факты или вы набрали их достаточно? Допустим. Вы видели меня на скотном дворе и в правлении, вам уже много обо мне рассказали. И что бы вам ни говорили, все это правда: я работаю плохо. Теперь вам нужно узнать, почему? Запишите. Может быть, я ненавижу эту работу, может быть, я здесь случайный человек. Поняли? Я зоотехник, а может, ненавижу животных. Поняли? Даже кошек ненавидела в детстве. Это, по-моему, хороший факт для фельетона. Что вам еще сказать?
— Но почему вы, в таком случае, пошли в этот институт? — машинально спросил я, ничего не записывая.
— Ах да, верно. Слушайте. Может, я ни в какой другой институт не попала, может, у меня не было другого выхода, надо было пойти в этот… и тут мне помогли некоторые обстоятельства…
— Скажите, кто ваш отец?
До сих пор она разговаривала сравнительно сдержанно, хотя руки, скрещенные на груди, нервно подергивались, а теперь она вдруг побледнела, снова заложила руки за спину, выпрямилась и заговорила неожиданно твердым голосом:
— Отец? Отца оставьте! Пишите обо мне что хотите, но отца не троньте. Понятно? Итак, на чем мы остановились?
Моя записная книжка лежала на столе, но в ней не прибавилось ни строки. Теперь я спрятал ее в карман и сказал:
— С вами что-то неладное. Вы чувствуете себя плохо. Я советую вам лечь и отдохнуть, а я уйду. Правда, я очень хотел бы узнать, почему вы умышленно клевещете на себя?
Она засмеялась:
— Так часто бывает: когда говоришь правду, тебе не верят, а ложь принимают за правду.
Она сказала это так естественно, что я подумал: может быть, в порыве она высказала правду о себе, как бы исповедалась перед собой?
— Я хотел бы поговорить с вами более спокойно. Давайте завтра?
— Нет! Я прошу: закончим сегодня, сейчас. А завтра… Оставьте меня в покое!
— До свидания.
— Прощайте.
Я снова отправился на скотный двор. Здесь стояла двуколка председателя. Из кормокухни раздавался громкий смех. Председатель кивком головы указал на миловидную девушку:
— Собираюсь выдать ее замуж за хорошего парня, а она ломается. Дисциплины нет у меня в хозяйстве.
— Председателя надо слушаться, — поддержал я шутку.
Но председатель уже деловито говорил дяде Петри:
— Нет, брат, клевер нужен лошадям. Сам понимаешь, какая пора. Ладно, пойдем посмотрим, подумаем. — И они вышли.
Я брел по деревне и думал о зоотехнике. Как будто все ясно: единодушное мнение о ней, ее поведение… председатель не может доверить ей даже составление отчета…
Обо всем этом можно и нужно писать остро, резко. А сегодняшняя беседа? Ведь она прямо диктовала мне, как фельетонисту… Но я видел, как она гладила больную корову, как, маленькая, беспомощная, шагала по грязи. А во время беседы… Нет, тут что-то неладное.
Решил ничего не писать, пока не встречусь с агрономом Дроновой. Ведь они вместе учились…
Через несколько дней я поехал в колхоз «Заря». Машина нырнула в сосновый бор, потом проселочная дорога пересекла широкое болото, и за холмиком — снова лес.
Мне повезло. В одном кузове со мной ехал председатель колхоза «Заря». Это был, как мне показалось, слишком молодой для такой должности парень. Ему бы на гармошке наигрывать, а не колхозом руководить. Но, прислушавшись к его беседе с попутчиком, я пришел к выводу, что ошибаюсь. Нельзя судить о человеке по внешнему виду: оказывается, он и на фронте был, давно в партии, председателем колхоза работает уже четвертый год.
Он обеспокоен. Все шло хорошо: к севу готовы, навоз вывезли, инвентарь отремонтировали, хотели сеять сортовыми семенами, но сейчас он узнал в районном центре, что у них отберут часть сортовых семян пшеницы, которые выхлопотала агроном колхоза Дронова еще зимой.
