«Дорогая, милая Олечка!
Давно не писала тебе, на многие твои письма не ответила. Прости, не могла. А теперь решила рассказать тебе все, что со мной происходит. А как все это передать? Мы так хорошо знаем друг друга, и все же я боюсь, что ты не поймешь меня. Мы очень разные по характеру. До института мы с тобой жили в разных условиях. Я всегда на всем готовеньком, и мне не приходилось переживать затруднения и бороться, как тебе. Ты дала мне очень многое, Олечка. Одобрила мое решение пока не оставаться в аспирантуре, а поехать на работу в колхоз.
Я прочитала в районной газете небольшую статейку о тебе. У тебя все идет хорошо. Твои мечты не расходятся с действительностью. А у меня… Милая, милая Олечка, как мне тяжело! Ты прости, я не могу спокойно писать, меня душат слезы! Да, да, слезы — я стала плаксой, не выдержала даже первых экзаменов жизни. Быть может, я все вижу в слишком черном свете и сгущаю краски, может быть…
Почему я взялась за письмо именно теперь, а не раньше или позже? От меня только что ушел какой-то журналист, собирает материал о моей плохой работе, о том, что я оторвалась от людей, не пользуюсь ни доверием, ни авторитетом, не поддаюсь воспитанию. Он тут сидел, ехидный, пытался докопаться, что у меня на душе. Но я ему открыла такую «душу», что он глаза вытаращил. Пусть напишет. Может быть, его статья или фельетон поможет мне уехать отсюда и начать все сначала. Так что скоро можешь читать и удивляться.
Тебе же я хочу рассказать, в чем дело, что у меня произошло.
Сперва меня оставили в райсельхозотделе. Ты знаешь, как я не хотела этого. Не за тем я рвалась на периферию, чтобы в канцелярии сидеть и подшивать бумаги. Ладно, думаю, поработаю некоторое время, а потом сумею доказать, что для будущей научной работы я должна работать в колхозе, и меня отпустят. Почти в самом начале, составляя сводки за декаду, я так напутала, что ужас. И названия колхозов, и данные… Я же не знала колхозов и технику составления всех этих сводок. Потом меня послали в командировку в колхоз «Новый подъем», знаешь, тот, самый дальний. Колхоз за спиной у всех. Председатель, счетовод, кладовщик живут и работают как хотят. Мелкое жульничество на каждом шагу. Я узнала, что кто-то из колхозников написал о них Толванену. И что ты думаешь — Толванен поручил расследовать это дело… самому председателю колхоза. Он у него на хорошем счету: безупречные биографические данные, язык такой, что, когда поднимается на трибуну, четыре часа может без передышки переливать из пустого в порожнее. Жалобщикам так досталось, что век будут помнить. Ой, как я рассвирепела! Тогда я еще была такой, какой ты знала меня в институте. Вспыхнула как порох. Неужели я действительно порох: вспыхнула, все сгорело, ничего не осталось? Неужели? Я потребовала созвать расширенное заседание правления и столько наговорила… А знаешь, что председатель выкинул? Дело, говорит, настолько серьезно, что об этом надо поднять вопрос на совещании районного сельхозактива (как раз такое совещание готовилось). Я не понимала, какой интерес председателю поднимать этот вопрос там. Как я была наивна! И вот мы поехали на районное совещание. Жаль, что тебя не было там. После доклада заведующего райсельхозотделом поднимается мой председатель колхоза, чуть не в качестве содокладчика. Начал он с международного положения, говорил о послевоенных пятилетках, потом перешел к делам своего колхоза, говорил о трудностях и достижениях, о недостатках, которые надо изжить. Я жду, когда он перейдет к делам, которые меня волнуют. И он перешел! Примерно так. «Колхоз наш, — говорит, — далеко, мы не чувствуем помощи со стороны руководителей района (надо же критиковать, как же иначе), а когда они пытаются помогать, то вот что получается. Приехала, — говорит, — представительница района и с первых же дней скомпрометировала себя. Подпала под влияние отсталых элементов, у которых в сознании еще прочны пережитки капитализма. Под их влиянием она начала грубо бранить честных колхозников…» И так далее и так далее. Ссылался на факты, перевернутые вверх ногами. Я не выдержала, начала перебивать его репликами, на меня прикрикнули из президиума. Вижу, Толванен о чем-то перешептывается с нашим заведующим. Я попросила слова, но список ораторов был большой, мне слова не дали. В конце, как всегда, говорил Толванен. Медленно, долго, обстоятельно, с цитатами. Говорил и о том, что райсельхозотдел безответственно отнесся к делу, давая непроверенным людям такие поручения. Ведь Севрикова, говорят, проявила себя только в том, что допустила страшную путаницу при составлении сводки. Надо проверять людей по их делам. (Ведь правильно говорил!) Надо взглянуть на весь жизненный путь человека. Надо было сделать выводы хотя бы из такого факта, что Севрикова и в институт попала благодаря высокому положению отца… Ой, Олечка, меня как ножом по сердцу! Встала и крикнула: «Врете, нахально врете!» Не помню, выпроводили меня из зала или сама выбежала…
Ты хочешь спросить, а как же с делами колхоза, в котором я была, как добилась правды? Милая, милая Олечка, все так и осталось. Ты не узнаешь меня? Да, да, Олечка, не сумела я бороться. Если бы ты была на моем месте, ты бы не остановилась на полпути. О нет! Тебя-то я знаю. Попыталась я, это верно, добиться правды. Пошла на прием к Толванену. Думаю, расскажу все, он же введен в заблуждение. Принял. Не поднимает головы от стола, спрашивает, как моя фамилия. Севрикова, говорю. Та ли Севрикова, спрашивает, которую критиковали на собрании? Я его обрадовала: та самая! Так что же вы хотите? — спрашивает. Я начала говорить, не помню как, но очень путано, волнуясь. Конечно, до него ничего не дошло. Он слушал, слушал, потом перебил. Начал медленно, с расстановкой, обстоятельно рассуждать о значении критики. (После я проверила — он наизусть читал выдержки из последнего издания «Философского словаря».)
Потом не было ни одного районного совещания, чтобы мою фамилию не склоняли. В райисполкомовской стенной газете — карикатуры на меня. Какие только поручения ни дадут, все у меня из рук валится, ко всему придираются — и справедливо, и по инерции.
Послали меня в колхоз. Очень обрадовалась, но преждевременно. На первом собрании колхозников председатель сказал: «Как нам помогают районные руководители? Очень плохо! Вот послали к нам зоотехника. Знаете ли вы, уважаемые товарищи колхозники, кто она такая? Вот характеристика и вот письмо, с которым она приехала». И знаешь, милая Олечка, какое письмо он прочитал… Я пришла на собрание с одной девушкой, которая работает на скотном дворе. Сидели рядом. И вдруг она отодвинулась от меня и посмотрела, как на прокаженную. Я крикнула: «Все это вранье!» И сама заплакала. А кто же верит слезам!
Милая, милая Олечка! Не знаю, как буду дальше жить и работать в этом колхозе. Очень трудно. А ведь и тут, рядом со мной, живут хорошие люди, но гордость ли или не знаю что мешает мне подойти к кому-нибудь, а ведь как хорошо было бы бросится на шею доброму человеку, рассказать все, просить помощи…»
