— Бежать я надумал, Иосиф Панфилыч.
— Это хорошо, — ответил старик. — А не слаб для этого?
— Я еще слабее был, когда бежал в прошлый раз.
— Откуда бежал?
— Когда нас, пленных, грузили в Польше, я кинулся в сторону, скрылся в лесу, только нашли, дьяволы, на второй же день.
— Я ведь тоже убегал, — не без гордости заявил Шабалин.
— Неужели отсюда?
— Нет, с завода. Когда нас привезли в Карпаты, меня сначала определили на завод. Я оттуда и дал тягу. Поймали, избили они меня до того, что я месяц лежать не мог. Спал уткнувшись ничком.
— И после этого сюда послали?
— Нет, опять на завод, где был раньше.
— А как же ты сюда попал?
— Да там я токарный станок не тем маслом смазал.
— Каким же?
Шабалин усмехнулся и, хитро прищурившись, сказал:
— Кислотой. Кто-то, не знаю, налил в масленку кислоты. Я и смазал…
Вновь принялись за работу. Но Андрей работать не мог. Он чувствовал резь в пустом желудке. Хотелось есть. Думы о еде не оставляли его. Ничего не сказав Шабалину, он медленно побрел вверх по боковому тоннелю, оглядываясь по сторонам. Ему хотелось забраться в какую-нибудь расщелину и там полежать немного. Но такой расщелины он нигде не нашел. И снова, крадучись, пошел назад.
Раздался резкий свисток надсмотрщика. Заключенные тотчас бросили работу и, выйдя на открытую площадку, стали выстраиваться попарно.
Размахивая дубинками и покрикивая, надсмотрщики повели заключенных вниз по полотну узкоколейки.
Несколько рядов колючей проволоки окружали концлагерь. По проволоке был пущен ток высокого напряжения. Метрах в двадцати друг от друга стояли высокие будки часовых. Охрану несли войска СС. На фуражках и на петлицах охранников красовались черепа, а под ними крест-накрест кости.
Заключенные вернулись с работы и тотчас разошлись по мрачным баракам. В каждый барак были помещены люди разных национальностей. На нарах спали вместе русские, поляки, сербы, французы, голландцы. Общение из-за незнания языка было затруднительным, и заключенные, скудно поужинав, молча ложились спать.
В женских бараках была такая же система. Но там нередко до глубокой ночи слышались голоса. Женщины скорей осваивались с чужой речью.
В этот вечер Торопову неожиданно вызвали к лагерфюреру.
Лида с тревогой поджидала мать.
Тамара Николаевна в сопровождении солдата вошла в просторный кабинет начальника концлагеря. Толстый и грузный, он сидел за письменным столом. Отрывисто сказал Тамаре:
— Номер?
— Двадцать три тысячи семьсот пятьдесят шесть.
— Врач?
— Да, я была врачом.
— У вас дочь есть?
— Да, у меня есть дочь, — ответила Тамара по-немецки, с тревогой посмотрев на лагерфюрера.
— Вы говорите по-немецки. Отлично… Значит, есть дочь? Ну, мы против этого ничего не имеем… А вам мы решили дать работу по специальности. В лагере сыпной тиф. Слишком сильный тиф. Вы получите один барак. Получите медикаменты. Получите двух помощников. Одним из них можете взять вашу дочь. Мы против этого ничего не имеем… Однако если вам не удастся пресечь тиф и он распространится по другим баракам, тогда…
Лагерфюрер сделал длительную паузу и, равнодушно взглянув на Торопову, сказал:
— Тогда вы вообще не понадобитесь нам.
— Я постараюсь сделать все, что в моих силах, — ответила Тамара.
— Завтра приступите к работе. Идите.
Тамара Николаевна вернулась в барак и рассказала обо всем Лиде. Неожиданно тишину ночи прорезали тоскливые удары гонга. Тотчас все вскочили со своих нар и выбежали на обширную площадку, которая носила название оппельплац.
Заключенные поспешно выстроились по порядку номеров. Слышались негромкие голоса:
— Что случилось?.. Неужели бежал кто-нибудь?..
Через несколько минут на оппельплац прибыл лагерфюрер в сопровождении обер-капо — старшего надсмотрщика.
Тотчас младшие надсмотрщики доложили своему начальству о результатах проверки — ни в строю, ни в бараках нет номера 24 000.
— Найти! — рявкнул лагерфюрер.
Полицейские, охранники и капо вновь стали прочесывать лагерь, однако номера 24 000, Андрея Монастырева, нигде не удалось обнаружить.
Люди в строю тесней прижались друг к другу, ожидая беды. Некоторые шептали:
— Он с ума сошел — бежать отсюда… И куда бежать в полосатой одежде?.. Может быть, он кинулся со скалы?..
Лагерфюрер крикнул:
— Кто работал с ним сегодня?
Младшие капо тотчас кинулись по рядам и вскоре вытащили вперед старика Шабалина.
Коверкая русские слова, обер-капо спросил его:
— Отвечай, старая собака, где есть тьвой номер двадцать четыре тысячи?
Умильно улыбаясь и разводя руками, старик ответил:
— Так ведь он, господа хорошие, все время был рядом со мной и после свистка шел рядом. А потом взял и, наверно, улетел к господу богу на небеси…
— Болван! — крикнул лагерфюрер и с силой ударил старика ногой в живот.
Шабалин упал, но, медленно поднявшись и потирая рукой живот, снова усмехнулся:
— Улетел на небеси…
Обер-капо сказал лагерфюреру:
— Этот старик вовсе из ума выжил. Мне и раньше докладывали, что он говорит путаные речи…
Лагерфюрер, тяжело шагая, покинул оппельплац. Капо, размахивая дубинками, стали загонять заключенных в бараки, не давая им перекинуться ни словом.
