Мои глаза взмывают вверх вслед за Денисом, когда он встает.
Талантов у него много. Разных. Но я не знала, что в довесок ко всему он еще и неплохо общается с детьми.
Я позволяю себе дышать, только когда за ним закрывается дверь дома Галицких.
Бросив на меня взгляд, Алиев просто уходит, быстро натянув на плечи куртку.
Хлопок двери, который он после себя оставил, преследует меня, как бьющая по темечку пыточная капля воды. Несмотря на то, что я выжата как лимон после дня в эпицентре детского праздника и бесконечных трех часов с приклеенной на лицо улыбкой, мучаюсь от этого хлопка, даже падая в кровать.
Моя сестра все же получила то, чего всегда хотела, — безраздельное внимание, ведь, какими бы непринужденными ни были разговоры на празднике Галицких, все они так или иначе сочились любопытством относительно Киры и ее расстроившейся свадьбы. Отвечать на вопросы мне было легче легкого — односложными заторможенными реакциями. Их не пришлось изображать, заторможенность — мое истинное состояние после того самого хлопка, которым гость Галицких завершил наш разговор.
Глядя в стену сквозь предрассветные сумерки, я сжимаюсь пружиной в ожидании того, что с минуты на минуту меня начнет выворачивать наизнанку. Отбросив все сомнения в том, что это случится, я выбираюсь из постели и быстро иду в ванную.
Включаю воду, чтобы хоть как-то замаскировать процесс, но в голове бьется вопрос, как долго я смогу скрывать от дочери вот такие утренние визиты к унитазу.
Надеюсь, что как можно дольше.
Сабина сладко спит, аккуратным клубочком свернувшись на своей кровати.
Готовка для нее завтрака становится моим испытанием. Все же во всем этом присутствует баланс — у меня есть отличное средство от любых мыслей, касающихся отца моего ребенка. Думать о нем, когда от запаха яичницы тошнит, не приходится!
К сожалению, этот эффект нельзя растянуть даже на день, не говоря уже о девяти месяцах.
Мужчина, который вытряхивает меня из кожи, — со мной, едва только в голове проясняется.
Я сдаю Сабину няне перед танцами, а сама отправляюсь в офис к дизайнеру, чтобы выбрать цвет новой краски для стен в «Елках». Забрав с собой палетки с вариантами, раскладываю их на столе в своей кофейне полчаса спустя.
Я не готова к колоссальным переменам, возможно, это однажды угробит мой бизнес, но, запрятавшись в глубоком кресле у окна, я обвожу взглядом знакомую, когда-то собранную с особым пристрастием обстановку и не хочу никаких кричащих перемен, их, кажется, с меня и так хватит.
Иметь возможность время от времени укутаться во что-то привычное — чертова психотерапия.
Адам появляется в «Елках» без приглашения.
Кажется, приглашения в мою кофейню ждет только один-единственный человек, и за все время… за все это чертово время… он ни разу не нарушил запрет…
Я смотрю на палетки, пока Мухтаров занимает стул напротив.
Из того, что я успела увидеть, заключаю: скандальный разрыв отношений с моей сестрой не оставил на нем каких-то видимых следов, только из глаз испарилась привычная лень и легкость. Замечаю это, когда все же смотрю в его лицо.
Его голубые глаза серьезны, что отлично сочетается с белой строгой рубашкой, в которую мой бывший зять одет. На нем нет пальто, только пиджак. Минуту назад я наблюдала его парковку за окном, поэтому предполагаю, что он позволил себе разгуливать без верхней одежды, потому что оставил ее в машине.
Адам изучает мое лишенное косметики лицо, положив на стол локти.
— Я заезжал вчера, — сообщает Мухтаров. — Мне сказали, ты бываешь тут после обеда.
— Как видишь.
Он принимает мои слова долгим вдохом. Прежде чем заговорить, ерошит волосы и спрашивает:
— Теперь ты ненавидишь меня вдвойне?
— Нет… — отзываюсь я. — Если честно, я считаю, что это лучшее из всего, что ты мог для Киры сделать.
— Что именно я, по-твоему, сделал?
— Не стал тратить ее время.
— Это сложнее, чем кажется. Это было непростое решение. Но мы с ней… слишком разные.
— Ты попросил ее стать твоей женой.
— Просто не мог попросить об этом тебя.
— Адам… — обрубаю предостерегающе.
Его слова задевают слишком много углов. Слишком много узлов и нитей! Прошлое, будущее, настоящее, но одно всегда останется неизменным — он, как и моя сестра, сам не понимает, что несет!
В ответ на мой предупреждающий взгляд Адам не прячет своего.
— Не вижу смысла молчать, — говорит он. — Уж точно не вот так, тет-а-тет.
— Ты ничего обо мне не знаешь. Все, что ты знаешь, — это ширма! Я… Ты меня не знаешь, — отрезаю я, отворачиваясь к окну.
— Знакомое чувство, — посмеивается он. — Примерно то же самое мне хочется сказать каждому второму человеку в
— Перестань.
— Я опять опоздал, да? — бросает он. — До чего же, блядь, невезучий.
Посмотрев на него, я достаю слова из своей души:
— Мне не нужно, чтобы с меня сдували пыль, как с… фарфоровой статуэтки. Я не статуэтка, понятно? Моего эгоизма вполне хватит на то, чтобы стереть все твои чувства в порошок, потому что единственная маска, которую я совершенно точно больше никогда на себя не надену, — это быть хоть для кого-то удобной!
