– Или наоборот, – возразила я. – Мы не знаем, кто это написал и почему.
Лаон отвинтил крышечку своей фляжки и сделал большой глоток. Я почуяла густой запах бренди.
– Не знаю, чего мы ожидали.
Я попыталась пожать плечами, но те болели после долгих часов кропотливой работы. Пришлось ограничиться ленивым взмахом руки.
– Я тоже не знаю.
Он издал глухой смешок:
– Это язык ангелов.
– Ты по-прежнему так думаешь?
– Не знаю, но какие еще есть варианты? – Он раздраженно откинул волосы с глаз. – Те двое, с кем мы говорили, фейри. Похоже, они думают точно так же. Но я допускаю, что те же слова написаны на ребрах морского кита. Так что, возможно, это язык китов.
– Помнишь, мне приснился Эдем и я рассказывала, что читала дерево, просто как… – я щелкнула языком.
– Да… – Он листал черновики найденного в ките текста.
Владеть таким количеством бумаги было почти роскошью. Мне вспомнились крошечные листочки, на которых мы привыкли писать.
– В том сне я была уверена, что существует язык, текущий по жилам мира. Язык, который скрепляет швы реальности. Каждую травинку, каждый листок. И, возможно, это он и есть. Язык, которым Бог сотворил мир… разве что здесь… здесь он другой. Грубее, небрежнее.
– Мы не можем этого доказать.
– Я знаю… только вот имя Бога. Тут оно особенное, или, возможно, происходит даже не из этого языка. Может быть, они заменяют его словом из санскрита… – Я глубоко вздохнула. – Но что это значит?
– Возможно, только то, что у фейри есть утраченная книга Библии. Книга апокрифов. Как ты и сказала. – Он снова глотнул из фляжки и передал ее мне. – Вот уж не думал, что когда-нибудь назову это наименьшим из откровений.
– На самом деле оно ничего нам не объясняет.
Слова занимали свои места. Мы копались в списках, нашим рукам и глазам не хватало скорости для работы. Мы взволнованно переговаривались, стараясь описать буквы и следующее слово, которое нужно было найти. Так и не удалось понять, как они произносятся.
Мои руки дрожали, и я заметила, что снова и снова сажаю на страницу кляксы. Мне едва хватало сил писать. Я сглатывала опять и опять, во рту пересохло, и слова вышли хриплыми:
– Лаон, здесь о происхождении фейри. Это их Книга Бытия.
Я откинулась на спинку стула, ладони беспокойно порхали между губами и страницей.
– Если это правда… – Его голос затих.
– Это делает их нефилимами? Рожденными от человеческой женщины и Сына Божьего?
– Не думаю, что можно их определить таким образом…
– Ты бы даже назвал ее человеком?
Голова шла кругом. Последствий, как глубинных, так и обыденных, было слишком много, чтобы их сосчитать.
– Какая разница, как я ее называю?
– Если у нас есть души, потому что у Адама была душа. И у Евы была душа, потому что у Адама была душа… Тогда есть ли душа у нее?
– Закономерно возникает вопрос, что вообще означают эти слова, – ответил Лаон. – Если только у потомков Адама и Евы есть души, то ни у кого другого их быть не может. Полагаю, тут как с яблоками, выросшими от разных черенков одного и того же дерева. А если рядом совсем другое дерево…
– Если у яблока есть семена, это не означает, ну, не знаю, того, что у граната их нет.
– И все-таки в гранате не будет семян яблока.
– Но будут семена…
– Чувствую, что мы, наверное, исчерпали эту метафору.
Я рассмеялась, и напряжение спало.
После мы много раз шутили о душах и фруктовых садах. Каламбуры напрашивались сами собой, и мы забавлялись с каждым. Даже смирившись с откровением, мы не готовы были говорить о нем вслух.
Было во всем этом безумие, которым еще предстояло проникнуться.
Той ночью мы не стали закрывать дверь, которая вела в пустоту.
И мне приснилась Ариэль Давенпорт.
Я стою на крыше. Яркое земное солнце опускается за горизонт. Мне уже до того привычно видеть, как оно исчезает вдали, что это зрелище кажется мне странным и чуждым.
Черепичная крыша уставлена плетеными силками для птиц. Они окружают меня со всех сторон. Нельзя сделать и шага, чтобы не растоптать одну из них.
Хор пойманных птиц приманивает к силкам новых. Очередная алая певунья опускается к ловушке, и петля затягивается, а в воздух летят перья. Жалобные крики по ошибке принимаются за новую песню.
Прекрасную и полную муки.
Я наклоняюсь и поднимаю каждую птаху. Чувствую маленькие трепещущие сердца, а хрупкие крылья бьют меня по ладоням.
Тонкой белой нитью я сшиваю из птиц тело Ариэль Давенпорт. Стежки окрашивают нитку красным. Птицы разлетаются, истекая лентами, нитками и пряжей. И все это только красного цвета.
Катушки красных ниток опутывают мне руки, пока не впиваются в них, точно проволока.
Птицы вокруг меня одна за другой замолкают, но я продолжаю шить.
В конце концов, Ариэль Давенпорт – сломанная кукла. Почему бы мне не воссоздать ее из лоскутков мертвых птиц?
Я с криком проснулась.
Мы больше не пытались оставлять дверь открытой.
