Вначале Он был один, хотя мне не хотелось бы думать, что Он всегда одинок. Возможно, все это – даже бесконечная, аморфная масса Начала – было слишком ново, чтобы дать заскучать. Хватало возможностей, чтобы развлечь такого барахольщика, как Он. Представляю, это было все равно, что оказаться в вечно кружащемся калейдоскопе – изменчивый фантастический пейзаж со вздымающимися, будто облака, волнами Хаоса. Я думаю обо всех этих кусочках, кружащихся, словно залитая солнцем пыль, собирающихся в рои и созвездия, образы возможностей, вероятностей, случайностей, неопределенностей.
Хотелось бы думать, что там, в древней ночи хаоса, Он мельком увидел мир и улыбнулся предстоящему приключению. Хотелось бы думать, что Он краем глаза заметил там меня.
Но что я могу знать? Возможно, сказанное ими правда, и на самом деле было ничто. Небытие бездонное, холодное, более похожее на пустоту, чем та тьма, которую мы называем ночью. Возможно, мой смертный разум не в силах исторгнуть себя настолько, чтобы постичь подобную пустоту, подобную тьму, и поэтому я рассудила, что она невозможна.
Но меня там не было, их там не было, был лишь Он.
По линии сотворения, дракон – такой же брат мне, каким когда-либо был Адам. В конце концов, мы оба сделаны из Божественной сущности.
Он видел во мне истинно равную.
Они узнают во мне создание ночи и назовут соответственно. Они узнают в нем вестника света и назовут соответственно.
Наших детей они назовут фейри, волшебным народцем. Каждый ребенок станет уникальным, смешением двух равных, прекрасным и безграничным в своей причудливости. Они не похожи на Адама, потому что тот вступил в союз со своей собственной тенью.
А я, разумеется, их Королева.
Меня разбудил солнечный свет.
Я лежала рядом с Лаоном и краснела, вспоминая наши кувырки в кровати на списках символов, енохианских текстах и неоконченных переводах. Возможно, было только к лучшему, что исписанные страницы обменялись друг с другом поцелуями и чернила наших слов размазались у меня по коже.
Я с гордостью рассматривала похожие на синяки синие и черные пятна на запястьях. И некоторое время пыталась прочесть смазанные слова, а затем взглянула на спящего Лаона.
Солнечный свет его приукрасил. На коже появилось теплое сияние, а ресницы отбрасывали на щеки длинные тени. Волосы лежали в очаровательном беспорядке. Сон сгладил и смягчил бо́льшую часть тревог на лице, сделал его моложе. Я вспомнила, как в детстве наблюдала за спящим Лаоном, ожидая, пока тот проснется. Я редко вставала первой, но лишь сильнее возмущалась тем, что приходилось бодрствовать в одиночку, и я нетерпеливо набрасывалась на Лаона, пока тот не соглашался со мной поиграть. Я считала его вздохи, а затем пыталась подстроиться под ритм его дыхания.
И теперь делала то же самое, дышала с ним в унисон – вдох и выдох, вдох и выдох.
