Я поморщилась. Открыла глаза. Попыталась сосредоточиться на красивом лице Лаона. Дрожащий свет свечей отбрасывал тени на его глаза, а башни книг, окружавшие нас, напомнили мне о всех тех моментах, когда мы прятались от Тесси в дальних углах библиотеки.
– Тебе больно? – у него на лбу морщинами отразилось беспокойство.
Волосы падали ему на глаза, и это было чудесно. Я улыбнулась и убрала их с лица.
– Нет, – ответила я, стараясь не обращать внимания на головную боль, – не особенно.
– Можешь встать?
– Не совсем. – Я попыталась, и он помог. Я прислонилась к Лаону, мое дыхание было странно прерывистым. Легкие болели, при каждом вдохе в груди затягивался узел. – Но я думаю… думаю, что знаю.
– Что знаешь?
– Знаю, что случилось с Рошем.
Его глаза расширились.
– Рош… – Я сглотнула, пытаясь разобраться в своем треснувшем разуме, отбрасывая прочь мысли о шестом городе, линзе из черного стекла и Египте. Нужно было сосредоточиться. – Рош кое-что узнал о фейри. Он думал… думал, что первые исследователи ошибались. И что считается, будто фейри всегда лгут. Он думал, все наоборот.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Он думал, что они всегда будут говорить правду, если смогут. Он знал, что ничто не причинит ему больше боли, чем правда, а фейри сделают все, чтобы причинить ему боль. – Мой язык словно опух, как будто у него не получалось произносить настоящие слова. Хотелось пить, но я продолжала: – Вернее, что истина – их оружие. Он думал, что сможет обманом заставить их говорить правду.
– Кэти…
– У Роша была жена.
– Элизабет?
– Ножницы. В постели Маб были ее ножницы. Символ распятья.
– В твоих словах мало смысла, Кэти.
Я тряхнула головой, закрыла глаза и попыталась сосредоточиться. Почувствовала, как в разум снова вторгся шепот. Что-то о Пестром Короле и Стражах. Что-то о том, будто рядом с фейри и их постройками киснет молоко. Что-то о Беде, поэзии и книге об утраченном времени.
Лаон протянул мне свою фляжку, и я ее приняла. Все мои ощущения затмил дубовый привкус бренди. Я думала, Лаон накрепко зарекся пить, но была слишком благодарна, чтобы задавать вопросы. Виски обожгло мне горло, эта боль все делала яснее.
– Элизабет Рош. Она была здесь, с ним.
– В Аркадии?
– Он привез ее сюда. – Я села и чопорно поправила юбки. Едва пальцы коснулись ткани, я услышала шепот, рассказывающий: когда-то хазарская принцесса перед тем, как лечь спать, наносила на каждое веко по букве, и стоило кому-то их прочесть, как он тут же умирал. – В комнате над часовней я видела ее сундук. Старый, но с новыми, блестящими инициалами. И вещи ее, и ножницы тоже.
– Это необязательно должно что-то значить.
– Нет, но в данном случае это так. Я вижу закономерность, – сказала я, почти смеясь над тем, что назвала закономерностью хаотичный наплыв знаний у себя в голове. Слишком беспорядочный, слишком рваный, слишком неясный. – И перевод. Он тоже ее.
– Перевод? Ты имеешь в виду енохианский? Тот, который мы… нашли с утра на днях.
– Да, потому что именно для этого она и приехала. Рош привез ее не для того, чтобы она ему просто помогала. Он и выбрал ее не без причины. А из-за ее одержимости верой. У него был безумный, безумный план. – В голове крутились все те сбивающие с толку любовные послания, которые я читала. Теперь было совершенно понятно, что он искал. – Он считал себя почти сумасшедшим за то, что попытался сделать, но не мог этого не делать.
– И что же он сделал? – в голосе у Лаона послышался страх.
– Ему нужен был кто-то, чтобы их сломить. Он знал, что при правильно закинутой наживке они скажут правду. Потому что ничто не ранило бы ее так, как правда, ничто не сломило бы ее так, как правда.
– Правда? – эхом отозвался он.
– Правда о себе, о нас, о Боге.
Далеко не сразу я почувствовала в себе достаточно сил, чтобы вернуться к себе в комнату. Разум по-прежнему пребывал в смятении, и я обнаружила, что бормочу обрывки тайн, даже когда они начали исчезать из разума. Ясность, с которой я их созерцала, медленно затмевалась растущим ощущением реальности, и осязаемый мир снова занял свое место.
– Когда Рош только начинал здесь работать, он встречал множество фейри. Те хотели с ним поговорить, – рассказывала я. – Полагаю, миссионеры им не успели наскучить. И тогда он кое-чему научился, несмотря на все споры и насмешки.
– На самом деле он об этом не писал.
– Да, – ответила я, – тогда он понятия об этом не имел. Но догадался кое о чем касательно их природы. И этого было достаточно, чтобы привести в действие свой план.
Я не видела мотыльков, но ощущала их присутствие в углах комнаты. Стены из опустевших книг словно на меня давили. Я вдруг осознала, какой горечью отзываются страницы на спиральных хоботках мотыльков. Услышала тихий шорох их призрачных крыльев.
– Три дюжины и еще пять, – сказала я. – Столько было написано писем, прежде чем она призналась бы в любви.
– Она?
– Нет, я не это имела в виду. Листья на дереве за окном… Нет, не то, – я снова попыталась очистить свой разум. Все разлеталось. – Кровь соловья на самой белой розе [98]… нет, и это тоже не то…
