Когда я проснулась второй раз, небеса, казалось, объяло пламя.
Я выбралась из постели, раздвинула занавески и с колотящимся сердцем выглянула наружу. Земли, окружавшие замок, пылали. Туман выгорел дотла. Цветные кусочки оконного стекла превращали бескрайнее пламя в беспокойное море. Мертвенно-бледное и ярко-алое, каким и был витраж с изображением воскресшего Христа в кроваво-красных одеждах.
Закутавшись в шаль, я побежала вниз по лестнице, вспомнив, что посмотреть наружу можно из большого зала. По-прежнему босая, я, кашляя от пыли, распахнула длинные портьеры.
Но и оттуда было ничего не разглядеть, слишком уж далеко, и я, доковыляв извилистыми коридорами до люка, который вел на чердак, выбралась на крышу. А оттуда уже увидела это: потоки и вихри неистового огня, клубы дыма и чад. Пожар все полыхал, а я не могла вспомнить, чем он может подпитываться на этих равнинах. Пока бродила там, натыкалась лишь на туман и мороки. Что могло поддерживать такие высокие столбы пламени?
Огонь окрашивал небо в зловещие оранжево-красные цвета, чуждые этому пейзажу. Маятниковое солнце никогда не придавало небесам подобных оттенков.
Тогда-то на меня, напуганную этим зрелищем, и наткнулся Лаон. Диоген крадущейся черной тенью следовал за хозяином.
– Что там происходит? – едва взглянув на брата, спросила я и нарушила повисшее жуткое молчание. Спор прошлой ночи все еще лежал между нами, но сейчас можно было не обращать внимания на его останки. – Лаон?
– Саламандра расчищает пустоши, – ответил он, – я говорил с ней сегодня утром. Это для визита Бледной Королевы.
– Пустоши?
– Болота снаружи, – в его голосе звучал холод. Я продолжала смотреть на пожар, а Лаон не сводил с меня глаз. Я чувствовала его взгляд на своей коже, и мне снова до боли захотелось прикоснуться к брату. – Ты ведь не думала, что такое происходит естественным путем?
– Я не знаю, что для этих мест естественно, – ответила я.
– Фейри любят сохранять эту землю… невозделанной. Аморфной.
– Что ты имеешь в виду?
– Она заросла, так что ее заново выжигают и превращают обратно в туман.
– Но что же там снаружи, когда… когда не туман?
– Сны. Мысли. Вещи, которым наш разум придает форму, – ответил он, чуть взмахнув длинными пальцами. – Туманы весьма податливы, именно по этой причине фейри хотят, чтобы все так и оставалось. Полагаю, что это своего рода запасы, которые время от времени собирают. Наверное, продают на Базаре гоблинов или что-то в таком роде. Но из-за нашего сознания все начинает зарастать быстрее, и расчищать приходится чаще.
– Значит, человеческий разум что-то делает с туманами?
– Да, он придает им форму. Каким-то образом.
– Я… я думаю, что понимаю. – Ветер уносил черный дым прочь от Гефсимании, но я все еще ощущала в воздухе едкий сернистый привкус. – Это как с настоящими вересковыми пустошами? Они решили оставить их в первозданной пустоте.
Он кивнул и повернулся, чтобы смотреть в окно вместе со мной. Некогда покрытые туманом болота казались огромной печью, но ее пламя не давало света, лишь густую, всепоглощающую тьму. Мои глаза заболели от подобного зрелища, и я вообразила себе плясавшее по равнине пламя, за которым тянулся шлейф гаснущих искр.
Жар на лице напомнил о том, как я впервые увидела охваченные огнем вересковые пустоши Йоркшира. Тогда я в ужасе прижималась к Лаону, а в голове эхом отдавались слова Тесси: «Так все и делается. Пустошь должна оставаться пустошью. Это все равно, что подстригать ногти».
До того момента я всегда считала их неприрученной, первобытной землей, которую сжимает в своих языческих объятиях бескрайнее небо. И вот у меня на глазах природу поставили на колени. Как всякий наивный простак, я ошиблась, приняв сломленное цирковое животное за дикое.
– Книги… – начала я; было радостно их получить, но после нашей ссоры благодарить не хотелось. – Это был ты?
– Я у тебя в долгу, – ответил Лаон. – Я же обещал.
