Знала, что та все еще в замке, хотя гости исчезли вскоре после охоты. Заботы о ней взял на себя брат Кэтрин Хелстон. Королева планировала и другие развлечения, но ничего столь же грандиозного, как те, что уже случились. Мы зашли слишком далеко, чтобы поворачивать назад. Одно слово Маб, и наши жертвы – жертва Ариэль – оправдаются.
Какими бы отговорками ни объяснили мое отсутствие, их оказалось достаточно, поскольку меня в моей башне не беспокоили. Впрочем, это не имело значения, поскольку я заперла двери и заточила себя наедине с немыми упреками собственных мыслей.
День и ночь я мыла руки. Снова и снова. Не столько потому, что считала их запятнанными кровью, сколько потому, что хотела почувствовать вину. Жаждала того сладостного безумия, которое когда-то испытывала леди Макбет. Несмотря на всю тяжесть содеянного, на все его отголоски, которые я видела, едва только закрывала глаза, этого было недостаточно.
Чувство вины было ненастоящим.
Я знала, что должна испытывать большее. Мне нужно было испытывать большее. Моя собственная бесчеловечность проступала наружу, и мысль об этом приводила в ужас. Я была не более реальна, чем окружавшие меня стены, и не более правдива, чем обещания Маб.
Все такая же эгоистка.
Кровь друга запятнала мне руки, а я по-прежнему была одержима собой, своей собственной подлинностью. И даже не чувствовала себя по-настоящему виноватой.
Я терла руки, пока покрасневшую кожу не начало саднить. Она уже кровоточила. Я наблюдала, как моя кровь пропитывает мочалку, и боль отдалялась. Я полагала, что она прорвется сквозь путаницу в голове, но ничего не прояснилось.
Все мои воспоминания казались такими далекими. Несовершенное подобие разума с его несовершенными воспоминаниями. Теперь я припомнила, как Ариэль восхищалась моей памятью, и догадалась, что она меня проверяла, пытаясь понять, являюсь ли я такой же нереальной, как она сама.
А я была не более реальна, чем она.
Она, должно быть, догадалась тогда, когда я так необдуманно сказала ей, что воспоминания бывают смутными и что любой разум может ошибиться. И вот она я – со спутанным разумом, который сомневается в самом себе.
Я пересказывала себе собственное детство, точно сказку, и пыталась вспомнить, кем же являлась. Рассказывала о крохотных газетах, которые писала вместе с братом Кэтрин Хелстон. Об именах, которые мы давали игрушечным солдатикам. О чудесных, но все же обыденно скучных землях, которые они исследовали. Пыталась вспомнить ледяные губы сестры Кэтрин Хелстон на похоронах, вересковые пустоши под своими босыми ногами – я всегда теряла обувь – и жесткие кровати пансиона. Пыталась вспомнить убогие классные комнаты, удары трости по пальцам и жестокие слова других детей. Все это казалось таким иллюзорным.
Кроме одного воспоминания.
Стоило мыслям обратиться к нему, как я сразу же вспыхивала. В отличие от всего остального, я со смущающей ясностью помнила каждое прикосновение, каждый обжигающий поцелуй и каждый пылкий вздох.
Взгляд Лаона пронзал меня, будто булавка мотылька. Я лежала, прижатая его телом. Его взгляд, его прикосновения и объятия делали меня настоящей.
Но потом наступило после.
На рассвете брат Кэтрин Хелстон исчез, и я едва не рассмеялась. Я-то боялась, что сама растаю, словно утренний туман. Лаон оставил записку, в которой сообщил, что Маб приказала мне явиться, но он поехал вместо меня.
И не вернулся.
Тем не менее это наполнило меня головокружительной, нелепой надеждой и острым желанием вновь ощутить то чувство надежности.
Я ничего не ела у себя в башне, но, как и говорила Ариэль, подменыши в самом деле не нуждаются в пище. Была вода, чтобы смочить губы, и пустота в животе почти не отвлекала от размышлений.
Я часто обращалась к своей изрядно потрепанной Библии, но для таких, как мы, в ней оказалось мало утешения. Я вспомнила проповедь брата Кэтрин Хелстон, где он назвал фейри – птицами, сидящими на ветвях дерева, выросшего из горчичного зерна. Они могли укрыться в Царстве Небесном, но я не была фейри.
Я перечитывала обещания, которые давал Иисус мертвым и живым, чтобы через Него те снова познали жизнь. Для моего слуха они были пустым звуком. Я могла поверить в то, что Лаон, покойная мать и сестры Кэтрин Хелстон, даже мистер Бенджамин, что все они познают Царство Небесное, что для них предназначены хлеб и вино причастия, что Господь и Спаситель утрет все слезы, которые они когда-либо пролили.
Но я не могла поверить в то же ни для себя, ни для Ариэль. Мы обе не больше фейри, чем люди.
«Мы смотрим не на видимое, а на невидимое, потому что видимое временно, а невидимое вечно» [83].
