— Не время для речей, Марстон!
— О, нет, я считаю, что время сейчас как раз подходящее! Как насчет еще одного панегирика на тему «деньги — это сила»?
Шопетт неподвижно сидела на носу лодки; Визе стоял над двигателем, нервно покусывая губы.
— Кажется, мы пройдем довольно далеко от этого маяка.
Ему в голову неожиданно пришла идея.
— А вы могли бы до него доплыть, Марстон?
— Конечно, мог бы! — воскликнула Шопетт.
Генри посмотрел, оценивая расстояние.
— Да, могу. Но я не поплыву.
— Ты должен!
И он вновь размяк, услышав плач Шопетт; и тут же понял, что время пришло.
— Все зависит от исхода одного небольшого дельца, — быстро сказал он. — Визе, у вас есть с собой «вечное перо»?
— Да. Для чего оно вам?
— Если вы собственноручно напишете и подпишете пару сотен слов под мою диктовку, я поплыву к маяку и постараюсь вам помочь. Если вы этого не сделаете — и да поможет мне Бог! — мы просто продолжим дрейф в океан. Кроме того, советую решать побыстрее!
— Да все что угодно! — резко запричитала Шопетт. — Делай, что он говорит, Чарльз; он никогда не говорит просто так! Прошу тебя, решайся скорее!
— Я сделаю то, что вы хотите, — голос Визе дрогнул. — Только, ради Бога, отправляйтесь в путь! Что вам нужно? Соглашение об опеке? Я даю вам свое слово чести…
— Сейчас не время для шуток, — резко оборвал его Генри. — Возьмите вот этот лист и пишите.
Две страницы, которые Визе написал под диктовку Генри, содержали отказ от всех прав на детей для него и Шопетт «отныне и навеки». Когда они дрожащими руками подписали бумаги, Визе воскликнул:
— А сейчас, ради Бога, плывите — пока еще не слишком поздно!
— Осталась самая малость. Отдайте мне заключение врача.
— У меня нет его с собой!
— Вы лжете.
Визе достал бумагу из кармана.
— Напишите прямо под текстом, сколько вы за это заплатили, и подпишитесь.
Через минуту, раздевшись до нижнего белья, со свешивающимся с шеи промасленным пакетом из-под табака, в котором лежали бумаги, Генри нырнул в воду с борта лодки и поплыл к маяку.
Поначалу вода показалась холодной, но потихоньку он согрелся — словно попал в объятия друга, и шелест волн казался ему ободряющим. Он никогда еще не плавал так далеко. К тому же тело его сейчас не было тренированным — он только что приехал из города; но волны счастья, захлестывавшего его изнутри, поддерживали его на плаву. Он был в безопасности, он был свободен! Каждая клеточка тела становилась сильнее, зная, что теперь двум его сыновьям, спящим сейчас в отеле, не грозит то, чего он боялся больше всего на свете. Оказавшись вдали от родины, Шопетт из американской жизни восприняла лишь то, что потакало ее врожденному эгоизму. И если бы она была защищена решением суда, под прикрытием нелепой американской смеси из континентальных законов морали и индейских табу ей было бы позволено наложить руку на его сыновей, и он потерял бы их навсегда.
Перевернувшись на спину, он заметил, что моторная лодка уже далеко, а подмигивающий маяк — почти рядом. Он очень устал. Если человек перестает себя контролировать — убаюканный мерным качанием волн, он почувствовал, что теряет контроль над собой, — то быстро и безболезненно тонет, и тогда все острые проблемы, ненависть и остальное, просто исчезают… Но он знал, что судьба сыновей зависела от содержимого висевшего у него на шее пакета; собравшись с силами, он вновь перевернулся на живот и направил всю свою энергию на достижение цели.
Через двадцать минут, мокрый и дрожащий, он стоял в комнате смотрителя маяка, который передавал береговому патрулю сообщение о дрейфующей в бухте лодке.
— Когда не штормит, опасность невелика, — сказал смотритель. — Сейчас они, скорее всего, уже попали в перекрестное течение от реки и дрейфуют в направлении Пейтонской Гавани.
— Да, знаю, — сказал Генри, который уже три года приезжал плавать на этот берег.
В октябре Генри отправил детей в школу и сел на пароход «Мажестик», который направлялся в Европу. Он вернулся домой, как возвращаются от великодушной и щедрой матери, получив даже больше, чем он просил: у него были и деньги, и выход из безвыходного положения, и даже свежие силы, чтобы за себя бороться. Глядя с палубы «Мажестика», как на горизонте исчезает город, он почувствовал всепоглощающую признательность и благодарность за то, что Америка была на своем месте, что под безобразными промышленными дебрями лежала все такая же щедрая и плодородная земля, и что в сердце непокоренного народа все так же боролись великодушие и патриотизм, выливавшиеся иногда в фанатизм, пусть даже и крайний — но все такой же непобедимый и неукротимый. В данный момент в седле было то, «потерянное», поколение — но было ясно, что шедшее на смену послевоенное поколение было лучше; и все его прежние мысли о том, что Америка — лишь странная случайность, нечто вроде эксперимента Истории, поблекли и исчезли навсегда. Все самое прекрасное в Америке являлось одновременно и прекраснейшим на свете.
