В ни к чему не обязывающем походе в кофейню Нелли не усмотрела ничего преступного и согласилась. Переступать рамки дружеского общения она не собиралась, даже если Кириллу и хотелось большего. Снова май вьюжил черёмуховым и яблоневым цветом, светлые вечера сами томно и многообещающе звали на улицу, а над парками колыхалось эхо музыки. Культурная программа кофейни оказалась нескучной, Нелли с удовольствием слушала живые выступления музыкантов, а потом начался творческий вечер местной поэтессы Эльмиры Кушнир-Никольской – дамы с экстравагантными манерами и своеобразным представлением о декламации стихов: по её убеждению, поэзию непременно следовало читать гайморитным голосом и сквозь зубы. Нелли думала, что «демонические женщины» – те, чьи черты описала Тэффи в одноимённом рассказе, канули в лету, ан нет: одна из них – слегка осовремененная, но в основе своей всё та же – одаривала слушателей лучами своего вдохновения. Казалось, её очки вот-вот расплавятся на лице от пламенной экзальтации, которой бурлили строчки; Нелли заблудилась в загадочных, прихотливых метафорах и глубоких философских аллегориях, изливающихся из взволнованно дышащей груди автора. И, конечно, всё это – с истинно французским гайморитом и сквозь зубы. В обыденной прозаической речи сей носовой недуг бесследно излечивался, а при переходе на стихи снова одолевал поэтессу.
– Ну, и что за идею вы вложили в дискурс сегодняшнего вечера? – усмехнулась Нелли в ответ на задумчиво-испытующий взгляд Кирилла. – Что вы хотите этим сказать?
А тот, подперев щёку, созерцал её с лукавым вожделением кота, мечтающего о сметане.
– Нелли, вы – самый таинственный и глубокий из текстов, какие мне только доводилось интерпретировать. Вы – поэма, которую я пытаюсь перевести на доступный для понимания язык, но не могу ухватить суть… Простите, быть может, я слишком пафосен, но эта горечь, которая прячется в ваших глазах, для меня непостижима. Мне хотелось бы, чтобы вы больше улыбались.
– Мне трудно исполнить ваше желание. – От капучино остался только пенный налёт, и Нелли чертила пальцем по краю чашки, словно бы надеясь извлечь из неё хрустальное пение.
Ладонь Кирилла мягко накрыла её руку.
– Почему?
Приглушённое освещение медленно меняло оттенки, то проливая на лица фисташковое северное сияние, то румяня их розовой летней зарёй.
– Хм… Это ваши стихи? – Кирилл придвинулся чуть ближе, и на его лице отобразилась приличествующая моменту грустная задумчивость.
– Нет. Одного сетевого автора, Аланы Инош. – Нелли заказала себе ещё кофе, а к нему – творожный десерт в шоколадной глазури. – Её творчество очень созвучно моему нынешнему состоянию. Особенно в романе «Ты» много точек совпадения с моей ситуацией. Гляньте на досуге… Может быть, тогда вы поймёте, почему я не могу выйти с вами за рамки дружбы.
– Загадочно и интригующе. Намёк с дальним прицелом, – усмехнулся Кирилл. – Ладно. Если это поможет мне понять вас, то я готов перечитать всё, что она написала.
Она могла бы выдумать любой предлог, чтобы остановить эту полудружбу-полуфлирт между ними; в конце концов, могла даже просто отказать без каких-либо оправданий. Но умалчиваемая правда давно давила ей на плечи, не давая гордо поднять голову и вздохнуть легко и свободно, и Нелли выбрала такой замысловатый способ объяснения. Вместо двух слов «я лесбиянка» – десятки тысяч строк художественного текста, после которых Кирилл мог отвернуться от неё, а мог и отнестись с уважением. Нелли надеялась на последнее.
