Но с ним всё было так невинно-правильно, так порядочно, так по-детски, так наивно… С тех пор Аррен видела слишком многое, чтобы остаться всё той же, растерянной, маленькой девочкой, впервые ступившей на борт «Клыка Льва». Они играли с Пьершем в любовь — и даже верили в неё, как актёры в кукольном театре верят в свои пьесы. Наверно, иначе и нельзя: жизнь подкидывает нам сценарий, и между нами распределены роли…
Но вот спектакль закончился — и в какое-то мгновение они вдруг поняли: между ними не было ничего.
Но теперь — именно теперь! — Аррен впервые захотелось любить по-взрослому.
По-настоящему.
Она ещё не вполне понимала, что это значит; не понимала — но ощущала.
«Вот оно, значит, как», — говорила она себе, и сердце горячими рывками ёрзало в груди.
«Вот оно, значит, как», — думала она, и в животе что-то обмирало, застывало, тянуло, отравленной кисловатой сладостью, ощущением пустоты и вкрадчивой, нутряной дрожи. Она уже любила — но не совсем понимала кого; самое её тело, сама душа испытывала бесконечную, неодолимую потребность любить.
Аррен смотрела на синее, с лёгкой прозеленью небо, и небо вызывало у неё беспокойство, как у всех влюблённых. Она смотрела на море, и от моря у неё что-то внутри сжималось. А затем её внимание привлекла до невероятия прозаическая картина — неунывающие сороки на плетне; а рядом — весёлый поросёнок, ещё не подозревающий о своей драматической судьбе. Тягучая пронзительность существования ушла, и Аррен рассмеялась.
Лас покосился на неё, но ничего не сказал.
А у Аррен невольно расползалась улыбка на губах — она-то знала, что старого моряка не терзают такие вещи; он думал королевских колбасках, тартаашских каштанах, феоландских баклажанах, кулебяках с приправами из Джумжайя…
А впрочем, попозже он посетит один из домов терпимости — Аррен уже была взрослой девочкой и знала, как это делается.
И вот ещё — к слову сказать, что было странно в Ласе: он почти никогда не ел своих блюд. И тощим был — ну не совсем тощим, сухощавым: плечи широкие, а жира — ни капли. Он всё пробовал, облизывался, вдыхал аромат. И — не ел. Почти никогда своих блюд не ел…
А Аррен вдруг с отчаянной весенней пронзительностью поняла, что любит их всех.
Как же она их всех любит…
Жувра, с его страшным прошлым и вечно угрюмой физиономией; Боргольда — страшноватого, кряжистого, развалистого; Фошварда — надёжного и холодного; и даже Пьерша — да, любит, но совсем не так, как думала ранее — а скорее, как брата, старшего и бестолкового…
Она давно не могла себя представить без «Клыка Льва»; без этого моря, пронзительного и синего… Без облаков, что бежали по небу испуганными зайцами; без волн, что нежно качали корабль в солёной колыбели.
«Я люблю их», — сказала себе Аррен, и бесконечный покой снизошёл на неё: казалось, ничто больше не может нарушить безмятежную тишь её сердца.
Базар расползся почти на весь небольшой городок, втиснутый между невысокими, но обрывистыми скалами. Следуя за носом Ласа, они забрались в невероятную тьмутаракань. Дома были хлипкими, многие пустовали; зато прямо на улочках сдобные бабки торговали редкостным заморским фруктом — кукурузой.
Попадались и моряки — пахнущие морем, перцем, табаком, с золочёными пуговицами в форме львов, с сапогами, посеребрёными солью. Домишки подступали к самому морю — уже не обрывистому, как у Башни, а пологому, с жёстким морским песком, перемешанным с галькой, и редкой щёткой сухой травы. По дороге Лас купил Аррен черешни — толстой, рубиново-красной, расползающейся в пальцах. Она щёлкала её как семечки, сплёвывая в пыль.
Аррен показалось, будто здесь, в бедняцком квартале, городок похудел, осунулся, будто некогда цветущая, полнокровная женщина, что некогда переболела страшной чумной болезнью, и ныне — от неё осталась лишь жалкая тень с пятнами на лице, с жалобными глазами уличных оборванцев…
Порой попадались одряхлевшие, напоминающие развалины моряки с пунцово-алыми носами — от них пахло дорогущей малагой; порой — тощие, как скелеты, мальчишки…
— Знаешь, — вдруг сказал Жувр, — нам бы поосторожнее. Это вам не Зелёные Острова. Здесь полным-полно швали, — он неприятно улыбнулся, — навроде меня.
Аррен будто вдруг очнулась — и поняла, что некоторые из людей, что попадались им в переулочках, отнюдь не производили впечатления добропорядочных граждан; у них были колючие, острые глаза, какая-то особая небрежность в походке — и выглядели они очень, очень опасными.
— Да, и впрямь, — ответил Лас. — Надо бы нам… на корабль… шибче.
Он, будто невзначай, коснулся пальцами рукояти ножа; кустистые брови сдвинулись.
— Увлёкся, — признался он. — Старый стал.
На миг он призадумался, а затем решил:
— А ну-ка, Жувр… я и Аррен снедь понесём; а ты следи.
Бывший пират коротко кивнул; в его походке появилось что-то кошачье, а на губах заиграла недобрая улыбка.
Но засады они всё-таки не углядели.
