– Нет, ждать нельзя! – Элеонора заметалась по комнате. – Я должна ехать. Помогите мне, заклинаю! Нужно успеть до суда!
– Увы! До суда вам не вернуться, как бы вы ни спешили. Слушания состоятся в Хеллингфорде, а этот город значится первым в списке мидлендских[31] ассизов. Сегодня двадцать седьмое февраля, ассизные сессии начнутся седьмого марта.
– Завтра же на рассвете поеду в Чивиту[32], может быть, сумею попасть на корабль, о котором здесь просто не знают. Все лучше, чем сидеть сложа руки. Если он умрет, тогда и я должна умереть. Ох! Я сама не знаю, что говорю, я в полном отчаянии! Сделайте милость, оставьте меня и никого ко мне не впускайте. Миссис Форбс добрая душа, она простит меня. Завтра утром перед отъездом я всем скажу до свидания, но сейчас мне нужно многое обдумать.
Он хотел бы задержаться и найти для несчастной слова утешения, но, посмотрев на нее долгим умоляющим взглядом, молча вышел за дверь.
Элеонора долго сидела в оцепенении, лишь время от времени заглядывая в письмо мисс Монро и ужасаясь прочитанному. Потом ее осенило, что у каноника может быть при себе номер «Таймс» с отчетом о разбирательстве дела Диксона в магистратском суде[33]. Она отворила дверь, кликнула слугу и велела узнать у каноника про газету. Ее расчет оправдался, более того – нужный номер лежал у каноника Ливингстона в кармане, пока Элеонора беседовала с ним, а не достал он газету только потому, что не хотел дополнительно расстраивать ее, считая представленные против Диксона улики исчерпывающими: к чему раскрывать ей глаза на неоспоримую вину Диксона, если раньше или позже она сама придет к такому выводу?
Вернувшись от Элеоноры, он вслух зачитал газетный отчет миссис Форбс и ее дочерям, и дамы хором выражали полную солидарность с его мнением, когда слуга передал канонику просьбу Элеоноры. Ее друзья нехотя согласились пойти ей навстречу: изложенные в газете факты не оставляли даже тени сомнения в том, что Диксон убил мистера Данстера, но, быть может, Элеоноре придут на ум какие-то смягчающие обстоятельства, которые она пожелает представить суду.
Ознакомившись с газетным отчетом о слушаниях по делу Диксона, Элеонора ополоснула холодной водой глаза и лоб и попыталась успокоиться – ее бедное сердце неистово колотилось в груди, но сейчас необходимо было собраться с мыслями и понять, какими показаниями располагает суд.
Каждая печатная строка говорила в пользу обвинения. Кто-то из свидетелей поведал о нескрываемой неприязни Диксона к Данстеру (только Элеонора знала, что, помимо личной антипатии, большую роль в этом играла своеобразно понимаемая преданность хозяину). Ланцет несомненно принадлежал Диксону, к тому же один из местных жителей, в молодые годы служивший у мистера Уилкинса конюхом, показал, что в тот самый день, когда пропал мистер Данстер и все гадали, куда он подевался, понадобилось пустить кровь жеребцу из конюшни мистера Уилкинса и Диксон послал его, мальчишку-конюха, за лошадиным ланцетом к коновалу; это поручение еще тогда показалось ему странным, ведь у Диксона был свой ланцет!
Допросили и мистера Осбалдистона, который без конца прерывал свой рассказ, чтобы выразить глубочайшее недоумение: ужели такой разумный и благопристойный человек, как Диксон, мог совершить столь гнусное преступление? Джентльмен не скупился на похвалы своему работнику, который много лет служил ему верой и правдой, однако под давлением представленных в суде доказательств не только принял сторону обвинения, но еще и подлил масла в огонь, сообщив, что старик упрямо противился малейшим попыткам привести в порядок
Дойдя до этого места в отчете, Элеонора вздрогнула. Здесь, в очаровательной римской спальне, перед ней словно наяву возник роковой клочок земли, где она наизусть знала каждую пядь: короткий зеленый мох, или лишайник, да реденькая трава поверх задерненной, необработанной почвы под старым деревом. О, почему она не была в Англии, когда землемерам железнодорожной компании вздумалось проложить ветку от Эшкома в Хэмли не там, где планировалось изначально? Уж она уговорами и мольбами добилась бы от попечителей решительного отказа продавать эту землю, сколько бы за нее ни посулили! Сама подкупила бы землемеров, ни перед чем не остановилась бы!.. Увы, слишком поздно, нельзя предаваться пустым фантазиям о том, что бы было, если бы… Нужно сосредоточиться на газетных столбцах. Из дальнейшего Элеонора почерпнула не много. Обвиняемого спросили, не желает ли он сказать что-нибудь в свое оправдание, предупредив, как полагается, что любое слово может быть использовано против него. Затем следовало описание внешности и эмоционального состояния несчастного старика. «Арестант схватился за железные прутья, чтобы устоять на ногах, он то краснел, то бледнел и так страшно менялся в лице, что один из стражников предложил ему стакан воды, от которого он отказался. Это немолодой человек крепкого сложения, с суровым и угрюмым лицом».
– Бедный, бедный Диксон! – простонала Элеонора, выпустив газету из рук.
