— Что ж, Мари, так-то, наверное, разумнее всего, — со вздохом промолвила графиня в недоумении. Лишь одно стало ясно ей: для Вилли не все еще потеряно. И к концу вечера, как бы невзначай, обратилась к нему:
— Ты не проводишь ли сегодня фрау Лаурин, Вилфред?
Очутившись в машине, они всю дорогу молчали: Герлинг — от страха потерять расположение Марии, а она — от растерянности, поскольку впервые заметила его неравнодушие к ней. И лишь у дверей ее апартамента Вилли спросил:
— А вы бывали, фрау Лаурин, когда-нибудь в Регенсбурге? Это — моя родина. Там такой знаменитый собор, музей Кеплера — это совсем недалеко. Может, составите мне компанию? Съездим туда как-нибудь, а?
— От вашего предложения, господин Герлинг, трудно отказаться, — почему-то с легкостью согласилась она.
Род Бестремов вел свое исчисление с тринадцатого века. Помимо древней связи с орденом доминиканцев, он издавна примыкал и к масонским кругам Европы. Отсюда и знакомство графа Карла с «парижанином» Корфом, и с претенденткой на российский престол — великой княгиней Марией Владимировной. Поэтому просьба русского графа — позаботиться о его знакомой профессорше — была охотно воспринята семьей баварского аристократа. И президент местного католического университета князь Зобковиц, будучи одновременно и тайным магистром немецкой ветви «Экклесия вест», безоговорочно предоставил «фрау Лаурин» ставку «гостевого профессора», минуя все формальные сложности, обычно сопутствующие приглашению иностранных ученых. И если бы Мимоза знала об истинных причинах всеобщего к ней благоволения в Ильштетте, то не удивлялась бы ни расположению к ней молодого Рабсбурга, ни юной герцогини Софи, ни даже пастора Бохена. Ведь непосвященные просто не могли представить, что провинциальный Ильштетт был тайным гнездом, где рождались и оперялись «птенцы», выраставшие нередко в птиц высокого полета европейской, а иногда и мировой политики. Здесь находилась «кухня», где апробировались новые рецепты.
Бестремы были связаны родством со многими испанскими и французскими дворянами, но особенно тесно — с Рабсбургами, кои издавна возглавляли «черную аристократию» Европы.
Внешне исповедуя христианство, «черные аристократы» являлись на самом-то деле служителями каббалы. Они считали, что именно Люцифер станет победителем над богом добра в борьбе за власть над миром. Сие поверье исповедовалось с незапамятных времен коленом Дановым в Хазарском каганате…
На протяжении веков сии аристократы притягивали к себе через масонские ложи не только простых священников, но и кардиналов — ведь их щупальца проникали даже в Ватикан. Отсюда и не удивительно, что пастор Бохен, а иногда и епископ Ильштеттский нередко посещали графскую семью. Тем более, что в начале 80-х годов папа Иоанн Павел II в своей булле дал разрешение католикам участвовать в тайных обществах…
А в гостиной Бестремов на высокой каминной полке появился в начале 60-х годов согнутый крест очень странной формы. Именно такой и был разрешен Вторым Ватиканским собором. Сей зловещий символ стали выносить властители римского престола к толпам верующих католиков на площади Святого Петра… А народ не подозревал, что невольно поклоняется знаку «зверя, выходящего из моря»… Не замечали искаженности креста и гости Бестремов, которые нередко с бокалом кампари уютно располагались для бесед перед камином.
Единственным человеком, кто спросил — что же это за крест такой странный? — оказалась русская профессорша. Подойдя вплотную к камину, Мария с недоумением взглянула на Бестрема, и тот мгновенно пояснил:
— Это, дорогая фрау Лаурин, подарок нашего любимого пастора Бохена, он привез его мне когда-то из Ватикана.
— Интересно, а что же он все-таки означает — дань модернизму в искусстве или…? — не унималась Маша.
— Вы угадали, фрау профессор — ведь иначе-то и быть не может! — живо нашел ответ лукавый хозяин дома.
Мария Силантьевна не ведала, что попала в круг аристократов по просьбе Вадима Ильича, и что для них сия просьба оказалась весьма кстати. Так, Карлу Бестрему был интересен стиль мышления фрау Лаурин, непривычный для немцев. А графиню Конси разговор «по душам» с иностранкой также развлекал немало.
Однажды Консуэло неожиданно заехала за Машей, предложив ей прогуляться по окрестностям. Оказавшись в живописной деревне Розенхайм, дамы расположились на террасе, выходящей прямо к берегу Дуная. Красота открывшихся перед ними далей и шум мягких речных волн способствовали доверительному настрою собеседниц. И Конси захотелось вдруг поведать профессорше сокровенную свою мучительную тайну, о которой она еще никому не решалась рассказать:
— Вы часто, дорогая Мари, восхищаетесь нашим Ильштеттом, мол, идиллия, да и только. Но на самом-то деле здесь все не так, как кажется, увы! Представьте себе, я даже пыталась отсюда, из рая этого, убежать в небытие, раствориться совсем.
— Как убежать? Куда?! — непонимающе воскликнула Мимоза.
— Очень просто — в мир иной.
— Значит вы… гм, Конси, вы собирались… покончить с собой?!
