— Ну, еще бы, — с презрительной гримасой согласился отец Грасьен, — вы для этого слишком хитры. Вы действуете исподволь, с помощью инсинуаций и уничтожающей иронии. Вас никогда не поймаешь на месте преступления.
— Если вы так считаете, — саркастически улыбнувшись, заметил Грюндель, — то почему же вы защищали меня: перед настоятелем? Очевидно, ради Бруно, вашего любимца…
Смущенный тем, что ему приходится присутствовать при этой сцене, Бруно встал и, подойдя к дивану, на котором лежали книги, принесенные отцом Грасьеном, начал перелистывать их. Затем, решив незаметно уйти, он подошел было к двери, но монах остановил его.
— Я пойду с тобой, — сказал он, натягивая на голову капюшон. — Мы возобновим этот разговор через несколько дней, мсье Грюндель.
Пока они шли по коридору, монах молчал. Но, подойдя к винтовой лесенке, ведущей на первый этаж, он прислонился спиной к перилам и посмотрел юноше прямо в глаза.
— Итак, Бруно, — спросил он, — то, что сказал этот рыночный Мефистофель, — ибо он считает себя Мефистофелем, — это правда? Ты завтра будешь причащаться?
— Да, — медленно произнес Бруно, — это правда, я покорился. Я все тот же, но я покорился. Вы ведь сами сказали мне, что для причастия не обязательно верить. Правда?
— Конечно, и я очень рад, что ты наконец решился, — сказал отец Грасьен голосом, в котором чувствовалось, однако, раздражение. — Меня удивляет только, что ты капитулировал перед доводами Грюнделя. Меня не интересует, что он тебе говорил, предпочитаю даже не знать этого, но смотри, остерегайся этого духа лжи, притворства и соблазна, который бросит тебя на произвол судьбы в тот момент, когда ты больше всего будешь на него рассчитывать.
Где-то вдали прозвенел колокольчик, сзывая монахов на последнее в этот день богослужение.
— До чего же вы бываете иногда лишены христианского милосердия! — со смехом заметил Бруно, расставаясь с отцом Грасьеном.
И, весело посвистывая, перепрыгивая через несколько ступенек, он сбежал вниз по лестнице. Он уже забыл обо всем, — в ушах его лишь звучали слова Циклопа: «Она находит тебя интересным, умным…»
На следующее утро, направляясь к столу с причастием, Бруно видел, как Кристиан подтолкнул локтем соседей. Настоятель тоже не спускал с него глаз, а «доблестный Шарль» улыбался ему. Бруно презирал себя, проклинал свою слабость, и, если бы не боязнь потерять Сильвию, он сию же минуту вернулся бы на место. Выполнив обряд, он пошел обратно, с некоторой тревогой спрашивая себя, не проснется ли в нем что-то от былой набожности. Но нет, вера его умерла, причастие не пробудило в нем никаких чувств, и даже мысль о том, что он совершил кощунство, не волновала его. Ведь наставники сами заставили его вернуться в лоно церкви, словно хотели нагляднее показать ему, какие они тупые и примитивные формалисты. Бруно понял, что окончательно избавился от веры, и ощущал лишь некоторую горечь от сознания, что вынужден был покориться. Но вскоре, как это бывало всегда, когда он оставался наедине с собой, он уже думал только о Сильвии.
Во время завтрака, следовавшего за утренней молитвой, Кристиан принялся жестоко высмеивать его:
— Прими мои наихристианнейшие поздравления, гордый сикамбр, в связи со столь раболепным смирением! Ты испугался своего папочки или настоятеля? Как сказал один великий поэт: я содрогнулся и поверил! Стоило так выламываться, чтобы кончить постыдной капитуляцией.
— Кто тебе сказал, что Бруно капитулировал? — вмешался Циклоп, завтракавший вместе с учениками. — Мне кажется, наоборот: согласившись притвориться, он дал решающее и убедительное доказательство своего неверия. Он просто стал выше всех этих маскарадов, да, Бруно?
Бруно не нашелся, что сказать, и потому смолчал. Он напустил на себя безразличный, презрительный вид, но внутри у него все кипело. Нервы его были еще взвинчены, когда после завтрака настоятель отвел его в сторону. Мягко, чуть ли не задушевно монах поздравил его со «смелым поступком». Речь его лилась стремительным, неудержимым потоком, так что Бруно не мог слова вставить или что-либо возразить. Вконец растерявшись, он почувствовал, как монах с силой сжал ему руку выше локтя.
— Дорогой Бруно, — сказал он, — ты и представить себе не можешь, какое ты мне доставил сегодня утром удовольствие! Я догадываюсь, что тебе пришлось выдержать немалую борьбу с самим собой и что это потребовало от тебя храбрости и смирения. Однако забудем прошлое; учти только, что хоть я и был очень суров с тобой, но страдал от этого не меньше тебя. — Он посмотрел на ученика большими влажными глазами. — Ну, давай руку!
Бруно послушно протянул руку; простодушная радость, которой сияло лицо настоятеля, невольно смущала его, обезоруживала, в то же время он злился на себя за то, что попал в такое двусмысленное положение, и, когда час спустя столкнулся с отцом Грасьеном, не стал разговаривать с ним.
