Во второй половине дня, заручившись разрешением настоятеля, он отправился в Булоннэ и, чтобы добраться туда побыстрее, попросил у одного из товарищей велосипед. Светило солнце, и перелески, через которые он проезжал, звенели от крика и гомона птиц. Стрекотали сороки, перелетая с ветки на ветку; стайки воробьев резвились, весело чирикая, в кустах, уже покрывшихся зеленым пухом. Запыхавшись от быстрой езды, Бруно подъехал к решетчатым воротам Булоннэ и слез с велосипеда. Аллею, которая вела к усадьбе, развезло, и ему пришлось идти по обочине. На этот раз старый дом не показался ему неприветливым и ободранным. Стволы берез сверкали, словно только что посеребренные, воздух был удивительно прозрачен и чист, и Бруно казалось, что вся нежность мира сопровождает его. Ему стоило большого труда удержаться от искушения и не пуститься бегом к дому.
Его приняла Сильвия, — она была одна в маленькой голубой гостиной первого этажа. Она сказала, что вскоре после полудня Грюндель заехал за Жоржем и они вместе отправились в Лилль на машине Юбера.
— Мне тоже надо было бы поехать с ними, — заметила она. — Я уже несколько недель не была у парикмахера, но…
— Я рад, что вы остались, — сказал Бруно. — Мне как раз хотелось поговорить с вами.
Слова эти непроизвольно сорвались у него с языка, и он почувствовал, что краснеет. Смутившись, он стиснул руки так, что хрустнули суставы. Но, к счастью, Сильвия, казалось, не торопилась узнать, что он хочет сказать ей. Она поднялась и поставила на проигрыватель пластинку с сонатой Моцарта.
— Вы, наверное, хотели рассказать мне о ваших боксерских подвигах, — с легкой улыбкой предположила она. — Жорж говорил мне, что вы отчаянно дрались, и, кажется, из-за женщины.
— Да что вы, вовсе нет, — поспешно возразил Бруно. — Просто один из наших взял мой дневник, я хотел отобрать и…
Он колебался, не зная, можно ли довериться ей, рассказать обо всем, но она не дала ему времени для раздумья.
— О, я вовсе не прошу у вас объяснений. Вы потом расскажете обо всем вашему другу Жоржу.
— Я не могу назвать Жоржа другом, — возразил Бруно. — Ни Жоржа, ни кого-либо другого. У меня вообще нет друзей и никогда не было. Я живу один в своем углу, со своими мыслями и мечтами… — Он посмотрел на Сильвию, увидел, что она улыбается, и осмелел. — А вот с вами все иначе: мне, который вообще никогда не откровенничал, вдруг захотелось говорить с вами, рассказывать о себе. Мне кажется, что вы меня поймете.
Каждая фраза давала Бруно возможность сказать Сильвии, что он любит ее. Им овладело искушение, оно манило, прельщало. Но он с наслаждением затягивал игру и, почувствовав, что заходит слишком далеко, тотчас отступал, оборвав фразу на полуслове. К тому же его волновало ощущение, внутренняя уверенность, что Сильвия видит его насквозь. Она, казалось, поощряла его излияния и в то же время боялась их. По рассеянности она забыла сменить пластинку, и в наступившей тишине слышалось лишь тихое шуршание иголки проигрывателя.
— Вы правы, Бруно, — сказала она, — я часто понимаю вас, но не всегда. Взять хотя бы ваш бунт против святых отцов, против религии… Я, например, была бы ужасно несчастной, если б лишилась веры. Я люблю чувствовать себя членом огромной семьи католиков, быть окруженной верующими. Мне тогда как-то спокойнее, безопаснее.
Она встала и прошла в полосе солнечного света, падавшего из окна, — тень ее скользнула по ковру. Остановив проигрыватель, она принялась искать в шкафчике новую пластинку. Она взяла ее наугад и с минуту слушала музыку, стоя неподвижно, нервно перебирая кораллы ожерелья. Это был концерт Брамса; но музыка тоже как бы говорила о страсти, переполнявшей Бруно, о его необычной суровой чистоте, о его ожидании. Воцарилось напряженное молчание, непереносимое и сладостное. Когда их взгляды встречались, они поспешно отводили глаза. Наконец она внезапно остановила вращавшийся диск и предложила прогуляться по саду.
Воздух был очень мягкий, прозрачный, почти теплый, и, хотя Сильвия, проходя мимо вешалки, взяла свитер, она не стала его надевать. Они обогнули большую лужайку, расстилавшуюся за домом. Когда они переходили через пруд по металлическому мостику, каблук Сильвии застрял между двух прогнивших досок; ей пришлось опереться на руку Бруно, чтобы надеть туфлю. Со смехом она принялась рассказывать о том, что Жорж уже две недели скачет, точно жеребенок, но стоит кому-нибудь прийти, как он ложится. Над гладью пруда пролетели два кулика, — молодые люди следили за ними взглядом, пока птицы не исчезли меж корней ивы. Бруно попросил показать ему площадку для тенниса, о которой он слышал от Жоржа; они пошли вдоль длинного ряда лиственниц, розовевших под солнцем, пересекли каштановую рощу и наконец вышли на прогалину, в центре которой находился корт, поросший мхом и изуродованный кротовыми норами: видно было, что им не пользовались уже несколько лет. Один из столбов, к которому была прикреплена проволочная сетка, упал, а вместе с ним и вся эта часть проржавевшей ограды.
