Пока Жорж расплачивался по счету, она проворно сунула какое-то письмо под газету, которую Бруно, придя в кафе, положил на стол; затем принялась пудриться. Разочарованный и расстроенный Бруно, горя нетерпением узнать, что содержится в этом послании, не предложил даже пойти их проводить. Он постоял еще немного на террасе, следя за ними взглядом, — Сильвия обернулась лишь раз и, дойдя до угла, сняла зеленые очки. Впрочем, солнце уже давно исчезло, небо было хмурым и пепельно-серым.
Бруно хотелось прочитать письмо где-нибудь вдали от посторонних глаз, поэтому он отправился в общественный парк и уселся в сторонке. Присутствие влюбленных, которые перешептывались на соседней скамейке, не стесняло его, но он долго держал конверт в руках, поворачивал его и так и этак, прежде чем решился распечатать.
Мой милый Бруно, — писала Сильвия, — все эти дни я не переставала думать о тебе, о нас. Мне очень тяжело не видеть тебя, но по крайней мере я за это время смогла разобраться в себе (не скажу, чтобы очень хорошо, но все же лучше, чем раньше). Я теперь поняла яснее, чем когда-либо, что люблю тебя больше всего на свете — я и не подозревала, что можно так любить, я никого так не любила. И в то же время я убеждена, что мы поступили нехорошо, позволив нашим чувствам взять верх над рассудком. Нам следовало соблюдать наш уговор. В том, что случилось, виновата я одна — о, я это хорошо знаю! — и я вовсе не упрекаю тебя в этом, мой дорогой. Наоборот, ты всегда был сдержан и благороден.
И я прошу тебя снова стать таким, Бруно. Умоляю тебя, пойми, что мы избрали неправильный путь и что впредь, если мы хотим сохранить нашу чудесную любовь, мы должны быть более разумными. Я не сожалею о часах, проведенных с тобой (о нет! я их никогда не забуду!), но я знаю, я чувствую, что так больше продолжаться не может. В глубине души ты чувствуешь то же самое, мой Бруно, ведь так? Ты часто говорил мне, что «наша любовь не похожа на любовь других людей…» Я знаю, нам будет тяжело, но, черпая силы друг в друге, мы все сумеем преодолеть!
Я вижу, как ты нахмурил брови, которые я так люблю! Да нет же, мой милый, я вовсе не святоша, которую грех приводит в ужас, и если я говорила о нас с отцом Грасьеном, который, впрочем, выказал много понимания и очень тебя любит…
Дальше Бруно не стал читать, В бешенстве он скомкал письмо и поднял глаза. На соседней скамейке с упоением целовались влюбленные. Так, значит, Грасьен привел свою угрозу в исполнение и вмешался. Он ее поругал, теперь ее мучает совесть, и ей стыдно. «Но что бы она ни говорила, я не подчинюсь, — подумал Бруно. — Раз так, не будем больше встречаться, я буду жить один, лелея в сердце любовь…» Несмотря на злость, он почувствовал, как к горлу его подкатил комок и слезы навернулись на глаза. Как все это глупо, как нелепо!
Он встал со скамейки и медленно пошел по направлению к отчему дому. Дойдя до угла, он снова достал письмо Сильвии, чтобы прочитать последние строчки. С нежностью, которая была сродни отчаянию, она еще и еще раз заверяла его в своей любви, но в то же время ясно давала понять, что их поездка в Улгейт зависит от того, в какой степени разумным будет его ответ. Ода просила не писать ей, чтобы письмо не попало в руки Жоржа или Юбера, а позвонить по телефону в следующий вторник около четырех часов.
Родители Бруно уже знали о том, что он успешно сдал экзамены, и вечером заставили его выпить с ними шампанского.
Вся семья завтракала в спальне госпожи Эбрар, так как из-за свадьбы, которая должна была состояться в тот день, комнатами первого этажа пользоваться было нельзя. Как обычно, Габи набросилась на принесенную почту. Поздравления все прибывали и прибывали вот уже несколько дней, и Габи читала их с неослабевающим удовольствием.
— Для меня ничего нет? — опросил с запинкой Бруно.
— Бедный мальчик! — заметила Габи. — Ты спрашиваешь это всякий раз, как приносят почту. От кого ты ждешь письмо? Уж не от возлюбленной ли? — Она быстро просмотрела конверты. — Ах, нет! И для тебя кое-что есть! Однако, если судить по почерку, это, видимо, не долгожданное любовное послание.
Бруно взял письмо и, не распечатывая, сунул его в карман. Он узнал почерк отца Грасьена.
— Ну-ну, дети, — заметил господин Эбрар, — не нужно в такой день покусывать друг друга.
Вид у него был вполне отдохнувший, да и сам он только что признал, что неплохо выспался. Он был единственным, кто не поддался волнению, в котором вот уже две недели пребывал весь дом.
— Скажите-ка лучше, должен я произносить речь в конце обеда или нет? Мне ужасно не хочется, но ваша мать утверждает, что это необходимо.
Его жена, стоявшая у окна, быстро подошла к столу. С самого рассвета она внимательно изучала небо в страхе, как бы дождь не испортил праздника. Она уже дала обет пожертвовать святой Кларе корзинки, полные яиц.
— Друг мой, — нетерпеливо проговорила она, — не будем к этому возвращаться. Так принято, и вы это прекрасно знаете.
