На этот раз Габи выступила в поддержку матери. Бедный господин Эбрар встал из-за стола, не доев грейпфрута, и побежал к себе в кабинет готовить речь. Как только он ушел, его жена и дочь обменялись весьма энергичными выражениями по поводу организации церемонии, из которых Бруно ничего не понял. Желая во что бы то ни стало сделать из своей свадьбы событие, о котором долго будут говорить в Лилле, Габи действительно встревала во все, — она даже заставила жениха прорепетировать накануне всю церемонию. Теперь она вроде бы не была согласна с матерью по поводу количества автомобилей, заказанных для свиты, и когда вопрос этот был поднят вторично, Бруно не вытерпел и вышел из комнаты. Как часто он жалел теперь, что, поддавшись уговорам отца, согласился участвовать в этом маскараде.
Он ушел к себе в комнату. Здесь царил ералаш; чтобы освободить гостиные первого этажа и «избежать краж», как сказала его мать, не питавшая иллюзий в отношении современной молодежи, сюда снесли каминные часы, безделушки, старинные китайские вазы. На кровати лежала приготовленная для церемонии одежда — фрак, серый жилет и черные носки. Кто, интересно, позаботился все это приготовить? Та же Габи, конечно! Во всяком случае, это она решила, что на ее свадьбе все будут во фраках. «Так шикарнее», — безапелляционно заявила она, и никакие доводы матери, утверждавшей, что молодым людям придется брать фраки напрокат, не могли поколебать ее. Что же касается ее подвенечного наряда, то в Париже было заказано роскошное платье, и Габи поспешила сообщить подругам его цену, а также сколько метров ткани пошло на шлейф.
Не глядя на красивый фрак, Бруно сел прямо на кровать и обхватил голову руками. Вот уже несколько дней его мучил один и тот же вопрос: почему Сильвия больше не пишет ему? Ей-то ведь ничто не мешает, тогда как он не может этого сделать из боязни, что письмо попадет в руки Юбера или Милорда. Ему безумно хотелось получит» от нее письмо не только потому, что он жаждал узнать, остается ли в силе их решение провести лето в Улгейте, на которое он возлагал большие надежды. Он горел желанием прочесть, увидеть написанным рукою Сильвии, черным по белому, что она все еще любит его. Ведь несмотря на ее странное поведение во время их последней встречи, несмотря на обескураживающее письмо, которое она ему вручила в присутствии Жоржа, он любил ее больше чем когда-либо.
Он был готов на все, чтобы ее удержать. Да, он будет любить ее так, как она этого хочет, по-братски, как бесчувственную статую, следуя определению Циклопа. Он решил пойти на требование Сильвии, конечно, не без внутренней борьбы. Сначала Бруно, восприняв это как удар по своему самолюбию, был сильно раздосадован и, уверенный в своей правоте, возмутился. Прочитав письмо, он целый день, показавшийся ему удивительно тягостным, повторял про себя те выражения, которые собирался употребить в энергичном и преисполненном возмущения ответном послании. Он хотел сказать ей, что не понимает ее сомнений, появившихся, конечно, в результате увещеваний отца Грасьена, хотя она сама в этом не признается. Он же, Бруно, уверен больше чем когда-либо в том, что нет ничего более прекрасного и чистого, чем их поцелуи и ласки. Разве они не являются венцом их любви?
Однако вскоре Бруно успокоился. Любовь взяла верх в конце концов над всем остальным, над досадой, над уязвленным самолюбием, над желанием сжимать Сильвию в своих объятиях. Чтобы лучше совладать с собой, он обругал себя «маленьким неотесанным эгоистом» и свое новое решение записал в дневник. «Я соглашаюсь с новыми условиями, которые мне предлагает С. Чтобы не потерять ее, я могу пойти, впрочем, на что угодно. Я хорошо знаю, что Циклоп назвал бы меня «маленьким рабом, который лижет свои оковы», но какое это может иметь значение?» Как и просила Сильвия, он позвонил ей по телефону два дня назад. Чтобы не помешать матери, которая при помощи телефона изводила поставщиков, он отправился в телефонную будку. Без сомнения, Сильвия ждала его звонка, так как к аппарату подошла именно она. Бруно взволновался, услышав ее голос, звучавший на расстоянии не так, как обычно, и пообещал Сильвии, раз уж она так хочет, вернуться к чистой любви первых дней их знакомства. Да, он любит ее, любит больше, чем когда бы то ни было. Сильвия поблагодарила его с нежностью в голосе и заверила в своей любви. «Ты увидишь, Бруно, так будет значительно лучше». И надо же было так случиться, что Бруно потерял голову, когда она заговорила о поездке в Улгейт, хотя, казалось, уже обо всем договорились. Он глупо заявил ей, что если увидит ее в пляжном костюме, то, несмотря ни на какие благие намерения, не сможет помешать зарождению определенного рода мыслей. И, конечно, Сильвия рассердилась. «Раз ты с самого начала решил вести себя нечестно по отношению ко мне, — ответила она, — будет лучше, если эта поездка вообще не состоится». Бруно хотел возразить, но Сильвия, которую, видимо, кто-то потревожил, не дала ему времени это сделать. После короткого «сюда идут, до свидания» она повесила трубку.
