Тридцать лет назад, исполненный самых добрых надежд и искренней веры в священное писание, я был посвящен в сан священника. Тогда же задумал я вести дневник, занося в него события каждого дня, свои впечатления, мысли, сомнения.
Осуществить задуманное долгие годы мешало отсутствие зрелых наблюдений, нестойкость мысли и робость перед таинством писательского мастерства.
Пять лет назад я все-таки взялся за перо. Дневник вел для себя и думал: некому будет поставить мне в вину, что временами бываю непоследователен и неровен в стиле.
Иногда появлялось желание ознакомить с записями владыку-епископа: пусть-де поймет, какова жизнь священника на приходе, пусть узнает, что свое разумение есть и у «малых сих».
Но подобное желание тотчас проходило, едва я вспоминал свое трехлетнее пребывание в должности секретаря епископа. Рукописи сельских батюшек, в коих они простосердечно делились своими тяжкими думами и сомнениями, лежали обычно на этажерке у владыки до той поры нетронутыми, пока нам, служителям его, не надоест стряхивать пыль с пожелтевших тетрадок. Тогда тетрадки убирались в архив.
Сознание, что мой дневник постигнет та же участь, удержало меня от посылки записок епископу. И я решил: буду вести в дневнике разговор с самим собой, ничего не утаивая.
Итак, я на новом месте, в селе Поляна Калужской области, среди незнакомых мне людей. Хорошо, чтобы здесь все было по-новому, не так, как прежде…
Разместился я в половине сторожки — маленьком домике у самой церкви. У меня две небольшие комнатки с голыми бревенчатыми стенами, плиткой и отдельным входом. Две скамейки, кровать, стол и табурет — вот и вся обстановка.
В другой половине дома живет Андрей Поликарпович. Несмотря на преклонный возраст— ему под семьдесят — все зовут его просто Андрюшей. Он к этому привык и, кажется, любит, когда его так окликают.
Обязанность Андрюши, как и всякого церковного сторожа, звонить к службе, открывать и закрывать церковь, зажигать и тушить лампады, следить за чистотой в храме, подогревать воду для крещения, жить безотлучно в сторожке и по ночам охранять церковь. Последнее условие, как и всюду, не соблюдается: каждую ночь Андрюша проводит в безмятежном сне. Большая доля других его обязанностей также доброхотно выполняется усердными старушками, прилепившимися к храму, как ракушки к старой свае.
У Андрюши удивительно сильно сдвинут назад высокий лоб, большие навыкате светло-голубые глаза, такие светлые, что и смотреть в них больно, длинный нос и никогда не закрывающийся рот. Шаровидные глаза беспрестанно перебегают с одного предмета на другой, и, кажется, мысль его только тем и занята, чтобы найти применение своим непомерно длинным натруженным рукам.
В первый час знакомства Андрюша так же проворно, как исполнял все дела, рассказал о себе.
Ребенком он остался сиротой и воспитывался у теток, рос мальчиком тихим, богобоязненным. С детства «прибился» к церкви, да так и остался до сих пор. За долгую жизнь никуда не ездил, нигде, кроме близлежащего города, не бывал. Говорил о себе, что грамотен, но писать разучился, книг никогда не читал. Зато всю церковную службу знал на память — в дальнем приходе мог бы за священника сойти. Семьи своей старик никогда не имел, хотя, уступая желанию теток, сватался дважды. Всякий раз свадьбы расстраивались — почему, он объяснить не мог.
Суетливый, проворный, Андрюша изо всех сил старался мне угодить. Раз двадцать на день спрашивал, не нужно ли чего? А то вдруг принимался подметать и без того чистый пол. Оказывая разные услуги, он возился бы и ночью, если бы я не предупредил, что люблю пораньше ложиться спать.
Бедный старик! В его угодливости заметны были растерянность и страх перед незримо подкравшейся старостью. В белесых глазах застыла тоска и немой вопрос: что, если службу не справлю, куда же тогда? И он старался сверх сил убедить всех, будто он еще крепок, совсем молодец.
Чем чаще я смотрю на Андрюшу, тем ярче в памяти встает мое грустное детство.
Вот сижу я, одиннадцатилетний мальчишка, рядом с отцом на теткином дворике. Во дворе единственное дерево — старый клен. Прежде он своей могучей кроной нависал над крыльцом и кудрявой зеленью укрывал весь дворик. Но как-то во время грозы молния ударила в дерево, и оно загорелось. Пожар удалось потушить, но с той поры на месте клена стоял корявый ствол с обрубленными кривыми ветками.
Когда в четырнадцатом году отец уходил на войну, был он большой, громкоголосый, веселый. А вернулся через четыре года совсем другим. Я долго дичился его, боясь взглянуть в лицо, на котором темнели пустые глазницы: отравленный газом, отец лишился зрения.