— К нам вампиры залетают частенько, главным образом с острова Тринидад. Здесь они селятся в дуплах деревьев, на чердаках. Вылетают ночью, чтобы напасть на животных, а иногда и на спящих людей. Известен случай, когда один и тот же человек па протяжении ночи подвергся нападению вампиров несколько раз. При этом была не столь опасна кровопотеря, а возможность передачи от вампира вируса бешенства и некоторых других заболеваний. В 1920, 1934 и 1954 годах на Тринидаде погибло от бешенства несколько человек. Был падеж сельскохозяйственных животных. Вампир десмодус ротундус считается одним из главных источников заболевания бешенством.
У жителей Мексики и соседних с ней стран вампиры издавна считаются оборотнем злого духа Джумби или Сосуна. Покусанный вампиром человек нередко верит в то, что на него ночью нападала старая ведьма Сосун. Существует легенда, будто каждую ночь, ложась спать, старуха снимает с себя особую верхнюю шкуру и прячет под жернов ручной мельницы. Затем она просыпается и вылетает через окно в виде огненного шара, способного проникать в любой дом сквозь щели или замочные скважины. Далее ведьма принимает человеческий облик, прокусывает зубами кожу спящего человека и сосет из ранки кровь. Для того чтобы селению избавиться от кровожадной ведьмы, следует отыскать ночью под жерновом шкуру и густо посыпать ее горячим перцем. Надев шкуру, ведьма сожжет себе кожу и погибнет. Во избежание проникновения в дом огненного шара около входа в дом рассыпают рис. Жадная ведьма, согласно поверью, начнет считать зерна риса. Если ее застанет за этим утро, она будет вынуждена убраться восвояси.
Вампир при однократном сосании может выпить у спящего человека до 50 кубических сантиметров крови. В течение ночи один и тот же вампир может нападать и на животных и на человека. Белокрылого вампира диемус юнги однажды видели среди белого дня нападающим на курицу. Этот вампир обитает главным образом на острове Тринидад, но залетает и в Мексику. Пойманный здесь белокрылый кровосос угрожающе шипел, произнося звук «пет», и выделял при этом зловонный запах. В неволе этот вампир показал свои «музыкальные способности». Он шипел, свистел, кричал и чирикал, как воробей. Самец и самка, помещенные вместе в клетку, привязываются друг к другу, проявляют нежные чувства и сильно волнуются, когда их разлучают. Однажды из клетки была удалена самка. Самец бурно реагировал на это и успокоился только после того, как ему в клетку повесили зеркало. Приняв собственное отражение за самку, самец старательно облизывал поверхность зеркала.
Машина в порядке. Можно двигаться вперед. Мы преодолеваем раскаленную полупустыню и подъезжаем к высоким холмам, покрытым какими-то гигантскими деревьями.
— Саговая пальма изотес, — поясняет Франко, — живет многие сотни лет. Стволы со временем становятся перевитыми наподобие спирали, и тогда даже топором их не разрубишь.
Чем дальше углубляемся в этот своеобразный лес, тем необычней он выглядит. Перистые, торчащие веером листья мелко дрожат от самого легкого дуновения ветерка. Среди них, как шапки гортензий, свисают яркие цветы. Из соцветия потом образуются гроздья плодов саго.
За поворотом появляется деревня. Ее дома построены из глины и соломы. Всюду огромные, как семафоры, саговые пальмы.
Если в лесу саговые пальмы кажутся необычными, то среди жилищ они выглядят еще фантастичнее.
Пейзажи один удивительнее другого. Здесь, словно в гигантском ботаническом саду, одни деревья и цветы сменяются другими. Я то и дело забрасываю вопросами Франко. Он, как опытный экскурсовод, называет мне деревья:
— Сейба, кампешевые деревья. Они перевиты лианами ванили, той самой, что кладут в тесто. Справа граб и липа. А вон то дерево называется дубом.
— Но позвольте, уж эти-то породы я знаю! Дуб растет на моей даче под Москвой, — говорю я. — Вы решили, что я и его вижу впервые?
— Но вот этой пальмы ореодокс у вас наверняка нет!
Мы проезжаем мимо плантации кокосовых деревьев и минуем небольшое ранчо.
Навстречу нам скачут на горячих конях всадники. Ловко соскочив возле конопривязи, они оставляют лошадей и идут в тень дерева. Поодаль отец играет с дочкой… Расставив широко ноги, огромный и загорелый, с заросшей волосами грудью, в сомбреро, лихо сдвинутом на одно ухо, он ловко набрасывает на хохочущую от восторга девочку лассо. Мать, сидя на стуле, вращая ручку кофейницы, не сводит с них ласковых глаз. Такой игры у нас, пожалуй, тоже нигде не увидишь.
Вдоль дороги, огибающей конусовидную гору, поблескивает озерко. В его спокойной воде, как на поверхности зеркала, отражается весь пейзаж.
