Сейчас в разных странах заговорили о близящемся конце света, якобы предсказанном древними майя, желтая пресса посвятила этому немало публикаций. Но, может быть, таких нелепых публикаций не было бы, если бы мы несколько больше интересовались историей древних цивилизаций, извлекая уроки из этого знания. Повесть Владимира Софиенко пробуждает этот интерес к истории одной из самых загадочных мировых культур.
Моей жене Елене — посвящаю
Гурковский проснулся от собственного крика. Присел на кровати с круглыми от ужаса глазами. Испуганно таращась в темные углы спальни, убедился, что там никого нет. «Значит, всего лишь ночной кошмар», — с облегчением подумал он.
— Уф, — осторожно, словно боясь потревожить призрачную тень своего сна, выдохнул Гурковский, вытерев со лба липкую испарину. Он еще с минуту всматривался в настороженную темноту дверного проема, прислушивался к звенящей тишине ночи. От напряжения и все еще не проходящего страха зашумело в голове. Снова и снова Гурковскому казалось, что откуда-то из смутных глубин комнаты доносится зловещий шепот.
— Сережа, что-нибудь случилось? — промурлыкал сонный женский голос.
Гурковский вздрогнул. Обернувшись, посмотрел на свою молодую супругу. Соскользнувший шелк простыни обнажил ее гибкий стан.
— Ничего особенного. Спи, дорогая, — тепло отозвался Гурковский, любуясь упругой молочной грудью с бутонами розовых набухших сосков. Томно потянувшись, женщина повернулась на другой бок, прикрыв свои прелести. Вид беззаботно спящей жены немного успокоил Сергея. Леденящий шепот, живущий где-то в черном холоде углов, уже уполз в трещины плинтуса, забрав с собой остатки сна. Гурковский тяжело вздохнул, нехотя спустил с кровати непослушные со сна, будто набитые ватой ноги, и, пошарив ступнями по холодному полу, нашел тапочки. Вяло подумал, что бы такого выпить — снотворного или сто грамм «Пшеничной». Шаркая по натертому паркету, Гурковский побрел в кухню.
Там в самом темном углу под столом кот, изогнув спину дугой и распушив хвост, грозно шипел, пугая невидимого врага. Увидев хозяина, кот, мурлыча, подбежал к Гурковскому, стал путаться у него в ногах. Сергей протянул руку к выключателю. Едкий желтый свет голой электрической лампочки под самым потолком больно резанул глаза. «Вот глупое животное», — раздраженно подумал Гурковский, отстраняя ногой назойливого кота.
«Что же он мне сказал? — силясь вспомнить свой сон, Сергей сжимал в руке запотевшую рюмку. — «Акбаль»?
Или нет?» Запрокинув голову, он ощутил, как сперва холодным вязким ручейком водка проникла в его желудок, а затем разлилась приятным теплом по всему телу. Он постоял еще с минуту, наслаждаясь тем, как вместе с пришедшей легкостью растворялись все его ночные волнения. Чтобы закрепить успех, Гурковский снова нацелился горлышком бутылки в граненую юбочку рюмки, но вдруг в сознании всплыла эта жуткая раскрашенная рожа с великолепной тиарой из перьев кацаля на голове.
«Откуда же я это знаю? — рука Гурковского застыла над рюмкой. — Что убранство на голове краснорожего урода сплетено из перьев птицы кацаль. Но ведь я не только не видел этой птицы, но даже никогда не слышал о ней!»
И все-таки Гурковский был твердо убежден, что речь идет о Латинской Америке. Мало того, он вдруг осознал, что красная рожа — это весьма влиятельный карлик и что слово «Акбаль», прокарканное его гнусавым голоском, — название седьмого дня месяца, которое означает «тьму». «Сегодня наступил «Ик», — «дух», шестой день месяца», — всплыло у него в голове. Сергей одним глотком осушил вторую рюмку, пытаясь осадить узловатые значки иероглифов неизвестного языка, которые поплыли перед глазами с пугающей быстротой. Каким-то чудесным образом Сергей мог с легкостью читать их путаные узоры. Гурковский не на шутку испугался. «Надо все же поспать. Утро вечера мудренее», — он попытался урезонить себя. Видения так же неожиданно прекратились, как и начались. Сергей облегченно вздохнул. В третий раз опустив пустую рюмку на стол, он поплелся обратно в спальню.
— Где ты там, Сергунь? — сонно спросила медноволосая красавица.
Ища защиты от ночных кошмаров, он прижался к жене и в этот момент понял, что он — властелин государства.
Упиваясь властью, преисполненный гордостью за свой народ, он стоит на вершине пирамиды, оглядывая прилегающий к подножию прекрасный город.
— Хел-бен-цил-ил Иц-ам-кит-нга ум-па-ум![1] — с пафосом ответил Гурковский немеющими не своими губами.
— Не смешно, — зевнула супруга. — Иди-ка лучше ко мне.
