Надо сказать в машине было очень жарко, за время нашей поездки мои штаны растаяли и опять были мокрыми, поэтому идти стало еще труднее. Ноги тоже почувствовали тепло, стали отходить и уже сильно разболелись, да так, что не то что идти, я стоять не мог. Такое ощущение, будто в ступни ног вбили ежа. Пункт милиции был освещен своими огнями, поэтому мы его увидели издалека. Конечно, идти по асфальту было намного легче, чем там, в горах, но боль не утихала. Между тем надо напомнить, что шли уже третьи сутки, как мы выехали из дома. Ашот еле волочил ноги, он так устал, что готов был лечь прямо на асфальт, но, кроме усталости, нас добивал голод. В машине, на которой мы добирались до города, была бутылка с водой, которую мы осушили до донышка, утоляя жажду. Я много раз слышал об обезвоживании, но вот так попробовать это на себе пришлось впервые. Это очень сложное и труднотерпимое состояние: вокруг холодно, а у тебя рассохлись губы, полностью высохло горло, тяжело дышать, мышцы отказываются подчиняться, и поэтому ощущается какая-то скованность, в итоге весь твой рассудок подсказывает тебе: «Брось все это, сядь, отдохни».
– Вот отдыхать точно нельзя, сейчас отдых – наш первый враг, – говорил я Ашоту, – как только мы присядем, больше не сможем встать, и начнется переохлаждение, а это конец.
Складывалось впечатление, как бы это сказать, что, делая шаг вперед, мы отступали от РОВД на два шага назад, и все это выглядело как что-то, стремящееся в бесконечность. Но мы все-таки добрались до отделения. Двое милиционеров стояли на крыльце и с интересом наблюдали за двумя оборванцами, идущими прямо по проезжей части дороги. Уже было достаточно светло, но было безлюдно и машин тоже не было. Увидев служителей правопорядка, я сразу спросил у своего друга:
– Как ты думаешь, они додумаются помочь нам или так и будут смотреть?
Когда мы подошли вплотную к крыльцу, один из них поинтересовался:
– Вы куда так идете?
– Мне почему-то кажется, что в таком виде можно идти только в ментовку, – сказал я раздраженным голосом, правда, и голоса тоже не было, поэтому меня почти не было слышно.
Постояв немного и переговорив между собой, один из этих служителей спросил:
– Вы сами откуда?
– Из Волгограда, – коротко ответил я.
– А почему вы в таком виде?
Мне это не понравилось:
– Ты сам-то кто, что допрашиваешь меня, стоя на улице?
Сказав это, я попробовал пройти мимо них в отделение. Однако им, в свою очередь, это не понравилось, и сержант оттолкнул меня, не понимая, что перед ним стоял живой труп. Я отлетел в сторону, упав на асфальт…
Какой-то резкий запах заставил меня очнуться. Я лежал на чем-то твердом, надо мной свисала пожилая женщина в белом халате и что-то причитала. Придя в себя окончательно, я почувствовал боль по всему телу, а особенно сильно болело разбитое в горах плечо.
– Как Вы? – спросила врач. – Сволочи они, разве это люди! Что они с Вами сделали, за что, так разве можно с людьми…
Наверное, это продолжалось бы долго, но я поднял голову и попросил немного воды. Она тут же подала мне стакан сладкого чая. Надо бы найти те слова, которыми бы я мог отблагодарить эту женщину, но слов не было, и поэтому я просто сказал:
– Спасибо Вам, матушка.
В слово матушка не входило значение «мама», но оно было очень близко к тому, чтобы она поняла, насколько я был благодарен ей. Выпив чай, я сказал, что они меня не били.
– Вы, наверное, боитесь их, поэтому так говорите.
– Да нет, я пришел сюда в таком виде.
Как оказалось, когда я упал, ударился об асфальт и потерял сознание, меня перенесли в свободную камеру и вызвали скорую. Я уже сидел на нарах, принюхиваясь к ватке, смоченной нашатырем, когда в камеру вошел сержант.
– Ожил? – спросил он, не переступая порога камеры.
Я утвердительно потрусил головой.
– Тогда вставай и пошли. Можно, доктор? – обратился он врачу.
Она повернулась к нему и на одном дыхании выдала:
– Куда пойдем?! Ты слепой, не видишь, в каком состоянии его ноги? Скажи мне, как он может ходить на таких ногах?
Она убирала окровавленные бинты, оставшиеся после их промывания.
– Пойди, принеси, во что ему можно обуться.
Сержант, ничего не говоря, повернулся и пропал за косяком камеры.
– Сиди, – обратилась она ко мне.
Набрала в шприц лекарство, подошла ко мне.
– Давайте я Вам укол поставлю, на всякий случай, – сказала, она протирая мне руку ваткой.
Игла вонзилось в тело, и содержимое шприца опорожнилось в мое тело.
Вернулся сержант, в руках у него были довольно хорошие тапочки.
– Вот что нашлось, попробуй, обуйся.
В общем, было бы все хорошо, но ноги были обмотаны бинтом, и поэтому они стали еще больше. Надрезали тапочки сверху, и ноги как-то влезли в них. Я привстал и, сраженный болью, упал обратно на нары.
– Не понял, – сказал я от злости, – что это такое с моими ногами.
Женщина повернулась ко мне и сказала:
– Пришлось отсечь отмершую ткань. Иначе могло быть заражение или, еще хуже, загноилась бы. Мало что камень рвал мякоть Ваших ступней, да еще обморожение доделало свое дело. Так что я все сделала правильно и насколько у меня хватало знаний.
