Дом у колодца, где жили Кулагины, выходил окнами на большую улицу, двор был чист и просторен. Тине нравился этот русский двор с птицей, собакой на цепи и двумя поросятами. Она гладила поросят, поросята, опрокинувшись на спину и закрыв глаза, сладко стонали.
К приоткрытым воротам подъехала легковая машина. Из-за руля вылез директор совхоза, лицо у директора было крупное, губы толстые.
— Здравствуйте, — сказал он Тине, крепко пожал ее пальцы и внимательно посмотрел в глаза. — Давайте всю руку, как следует!
— Грязная, поросята.
— Ничего. Ну, вы — тоненькая! Как дудочка. У нас таких мало. Рассказывайте, как устроились.
— Спасибо, мне здесь правится, вот только термиты!
— Милая, не обращайте внимания, в каждом месте есть своя дрянь.
— Они белые.
— Зато вы загорели! Но днем на солнце не лежать, понятно? Солнышко у нас дикое.
— Чаю не хотите?
— Нет, вот холодного молочка бы!
В долинах строили овчарни, коровники, конный двор, контору, дом для специалистов. Над долинами стояла пыль, дорога была разбита в прах. Каждый день директор ездил на машине из Рабата в долины через поселок и останавливался на минуту у дома под тополями выпить холодного молока.
Кулагин уехал с экспедицией в пески, Типа осталась одна, ждать, вспоминать, волноваться.
У директора без старшего зоотехника прибавилось забот и огорчений, он начал забывать о молоке. Но как-то, возвращаясь из долин, он остановил машину у колодца в поселке.
В этот день большая долина его порадовала; колодезные мастера расчистили Мясной родник, и по долине обильно пошла пресная вода.
В комнате у Типы был послеполуденный полумрак. Директор опустился на стул и с удовольствием вытянул ноги, лицо его горело от солнца и пыли. Тина принесла из подвала молоко, она была обрадована и смущена, движения ее стали быстрыми.
Директор выпил залпом стакан, встал, поцеловал руку женщины, потом — изгиб локтя. Тина застыла. Руки у директора были большие, сильные.
— Ну, ну! — сказала Типа.
Директор разжал руки и сел на стул.
— Больше не дам молока, не приезжайте, — ласково сказала женщина и убрала кувшин.
— Простите. Честное слово, никогда не буду. Дайте еще стаканчик!
— Запомните, милый!
— Не дразнитесь!
Директор выпил кувшин молока, рассказал Тине о Мясном роднике, перелистал свежие зоотехнические журналы на столе Кулагина и, прощаясь, сказал:
— Дорогая, вы на меня не сердитесь, хорошо? Это у меня случайно.
— А я надеялась…
— Насмешница!
— Думаете, вы мне очень нужны?
— Змея! Типа Алексеевна, времечко как реченька, успевай поворачиваться! Жизнь короткая, а жить страшно хочется. И любить.
— Ну и любите. Не очень вы, кажется, на это способны.
— Некогда. Слушайте, почему вы ничего не делаете?
— Я поправляюсь.
— Довольно поправляться, расцвела так, что смотреть нельзя!
— Язык у вас у всех!
— Язык живой, народ мы простой, пастухи да пограничники.
Типа проводила директора до ворот. Машина понеслась вдоль улицы, распустив за собою пыль.
Над поселком стояли зной и тишина.
— Странный! — прошептала женщина.
Пыль от машины дотянулась до нее и окутала. Женщина торопливо захлопнула калитку.
Директор заехал через неделю, под вечер. Тина повела его в сад.
Сад у дома, где жили Кулагины, был очень пожилой, время изуродовало в нем много деревьев, одни из них напоминали толстых стариков, другие — засохших змей; под солнечной листвой росла свежая трава и протекал арык; старый сад оберегал собою воду и казался вечным.
Тина разостлала у чистого арыка текинский ковер, положила на него скатерть и поставила большое блюдо с пловом.
После сытного плова директор лег навзничь у края ковра и стал слушать тихую воду. Солнце над садом было яркое, близилось к закату. Тина вместе с хозяйкой двора принесла самовар, заварила черный чай и села, сложив ноги по-туркменски.
— Хорошо! — сказал директор, смотря на ветку, с которой слетел нарядный удод; ветка дрожала в знойном небе, у арыка пахло прохладной землей. — Спасибо, Тина Алексеевна!
— Вам покрепче?
— Обязательно. Не знаю, как вы, а я устал. Иногда вернусь с работы домой поздним вечером и долго сижу печальный, как старая обезьяна.
— Это славные папиросы!
— Спасибо. Пустеешь от забот.
— Нервы.
— Да, все жалуются. Отвечаешь за каждый гвоздь и каждого человека. Надо быть ученым, и политиком, и лучшим в мире хозяином своего дела, а я ведь простой питерский маляр.
— С тех пор прошло двадцать лет. Что вспоминать детство?
— Конечно, времечко что реченька, бежит и бежит. И странное чувство: когда вспоминаешь прошлое, кажется, что это не твоя жизнь! Если бы моя власть, я держал бы в школах стариков рассказчиков, пусть дети учатся не бояться ничего и в самых безобразных бедах находить начало победы.
— Очень устали?
— Устал. Когда живешь изо дня в день — ничего, будин и будни, а когда вспомнишь, что наворотил за свою жизнь, — устаешь. От удивления. Я — простой питерский маляр, и пусть я тысячу раз совершал ошибки, но и не могу не хвалиться даже своими ошибками: кто другой осмелился бы на такую смелость? Черт возьми, думаешь, я повернул историю. Миллионы людей — и я!
— Ну, отдыхайте! Вечер хороший.