— Я ни разу в жизни не отдыхал и не буду отдыхать до самой смерти, не умею. Вы думаете, я устал, выветрился, опустел? Нет, устал оттого, что нельзя каждый день делать великие дела. Устаешь от мелочей.
— Налить вам свежий?
— Покрепче. Трудные у нас будни, большое хозяйство, и все меняется каждый день и каждый час.
— А времечко что реченька, течет и течет.
— Да. Я, откровенно говоря, не прочь бы начать жить сначала: начинаешь понимать, что такое опыт поколений. Представьте же себе, как было трудно первому поколению и какая у него была смелость: даешь неизвестность! Я — маляр, я знаю, как трудно делать большие вещи, но, кажется, еще труднее делать мелочь. А я делаю ее изо дня в день.
— Не получается?
— Нет, кое-что получается. Но хочется отдохнуть, тишины. Временами! Вы меня понимаете?
— Вы хорошо ездите верхом?
— Очень хорошо!
— Сели бы на копя и проехались бы!
Было очень жарко, как всегда под летним солнцем в начале заката.
Серый копь вспотел, но Кулагин не замечал, что голенища его брезентовых сапог давно стали мокрыми. Он ехал спокойной рысью по долине, возвращаясь один из пустыни: экспедиция осталась изучать колодцы Ак-Чешме.
Долина повернула налево, потом — направо, и открылись железнодорожное полотно, поселок в тополях, отчетливый под красным небом, дальние сады.
Конь весело шел вдоль глубокого, заросшего арыка и вдруг прянул с дороги в сторону.
Из арыка вылезал человек.
— Здравствуйте! — сказал Кулагин и затянул повод. Конь нетерпеливо стал.
Человек взглянул на Кулагина, ухватился за верблюжью колючку, отдернул руку и провалился в арык. Кулагин засмеялся.
— Не хватайтесь за что попало! — крикнул он и спрыгнул с коня. — Подождите, я вам помогу.
— Мне не надо помогать, — сказал человек, выползая на животе из арыка на дорогу. Копь с любопытством следил за движениями его длинного тела. Человек встал на ноги, стряхнул пыль с груди, живота, колен и протянул Кулагину руку. — Помните, я говорил, что приеду к вам в Рабат?
— Что вы делали в арыке?
— Спал. И ловил саранчуков. Кроме того, поймал одну великолепную сагу: огромная и очень нежная. Но было так жарко, что я залез в арык и заснул.
— Борис Сергеевич, наш дом рядом, рукой подать!
— Спасибо. Я зашел бы к вам, но увлекся своими насекомыми. Весь день ловил. Как поживает ваша жена?
— Хорошо, цветет, она будет вам очень рада. Вы с каким поездом приехали?
— Пешком.
— Из Ашхабада?
— Потом расскажу. Как ваши овечьи дела?
— Ничего. Нет, плохо! Все идет слишком медленно.
— Ну, дорогой мой, вы не знали старой жизни!
— А мне плевать на нее, я сравниваю свою жизнь с будущим. Тина вам будет страшно рада, она вспоминает вас чуть не каждый день. Влюблена она в вас, что ли?
— Она? Да, она добрый человек. А вы говорите глупости.
— Нет, она влюблена в вас. Честное слово, она влюблена во все хорошее.
— Спасибо.
— Рассказывайте, как вы попали пешком в Рабат!
— Из-за негодяев.
— Ну, не ограбили же вас!
— Нет, ограбить меня трудно, со мною только сачок для ловли насекомых: когда мне одиноко или грустно, я ловлю разную славную мелочь. Это счастливое занятие: бегаешь по горячей земле, как новорожденный, крадешься, замираешь — и так весело, когда схватишь какого-нибудь крылатого, голоногого музыканта. Забавная публика, у каждого — свой талант и характер, и ни один не станет заниматься пустяками или чужим делом. Мне с ними очень хорошо, и всегда жаль опускать их в морилку. Набегался я за день так, что от усталости свалился в арык и заснул. А вы откуда?
— Две недели был в песках, на колодцах. Изголодался и соскучился.
— Значит, я не вовремя?
— Не говорите ерунды, доктор, вы уже пожилой. Идемте!
Доктор вытащил из арыка большой, длинный сверток и улыбнулся Кулагину.
— Это что?
— Чудо.
Тина, стоя на коленях, наливала директору стакан чая, когда в сад вошли Кулагин и доктор Невзоров.
— Тиночка, — крикнул Кулагин, — принимай любимых!
Женщина уронила стакан, обожглась, вскрикнула, вскочила, обняла мужа и стала его целовать, не видя никого и ничего не чувствуя, кроме сильного, родного человека, чудесного своею привычною близостью, своим неожиданным возвращением. Директор поднялся с ковра и стоял, застенчиво улыбаясь. Доктор подошел к нему, пожал руку и сказал:
— Умеют некоторые женщины любить!
— Доктор, доктор! — вскрикнула женщина, подбежала к Невзорову, взглянула в его длинное, обветренное лицо, обняла и запрыгала. — Я не знаю, что мне с собою делать. Я такая счастливая. Какие вы оба чудные, что приехали!
— Пыльные насквозь! — сказал директор.
— Сейчас же мыться, — сказала женщина, — чиститься, переодеваться, потом — плов и чай! Идемте!
— Тина Алексеевна, — сказал доктор, — налейте мне, пожалуйста, крепкого, горячего чайку и ведите своего Кулагина! Я не могу.
— Что вы говорите, доктор, что вы не можете?
— Я не могу уйти от самовара!
Невзоров сел на текинский ковер, снял свою широкополую шляпу, посмотрел вслед Тине и Кулагину и придвинул к себе стакан чая.
— Хорошо! — сказал он и засмеялся.
— А вид у вас не очень счастливый.