— Я, братишка, на своем веку все видал и перевидал. На войне разных людей очень много, а завидовать некому: позавидуешь человеку, а его и в живых уже нет, и белого тела не разыщешь.
— Смерть — дело житейское; жизнь не возлюбленная, можно и расстаться.
— Ну, ври дальше.
— Прибежал комиссар, вызвал пулеметную команду на тачанках и команду конных разведчиков. Поскакали к Черному морю. Остался во всем штабе я один, и спать мне уже не хочется. Проверил свой наган, вышел на крыльцо, стою, слушаю: море шумит, и больше ничего. И вдруг с моря крик, осторожно кто-то кого-то зовет. Я за наган — и к телефону. Звонить, а куда? кому? Ничего не известно! Будут потом надо мной смеяться, — скажут, струсил — первый раз в штабе, и в штаны наложил!
— Должен был испугаться, для этого тебя и держали на передовом фронте, чтобы пугался, смотрел бы зорче. Бреши дальше.
— Позвонил я в бригадную пекарню. "Как, спрашиваю, не спите?" — "Нет, отвечают, у нас тесто подходит". Я опять вышел из штаба, в штабе мне одному не сидится. Слышу, скачут.
— Кто?!
— Не знаю.
— Ну?!
— Не доскакали до крыльца, остановились. И сделалась тишина. Слышу я — с моря опять ночной крик! Тревожно кто-то кого-то кличет. А те, в темноте, засмеялись — и поехали. Я как закричу не своим голосом: "Кто?!" А комиссар из темноты отвечает: "Гуси!"
— Чего?..
— Гуси перелетные на косе кричали!
В теплушке засмеялись, заговорили, наперебой вспоминая веселые случаи.
Козорезов познакомился с настоящей, застенчивой девушкой. Она скромно прижималась к стенке, густо краснела от крепких матросских шуток.
Козорезов присел рядом — ловкий, стройный, лицо в угрях. Девушка отвечала робко, потом осмелела, некрасивое лицо ее оживилось. Козорезов отгонял от нее своих озорных друзей, угощал припасенным в хозяйстве харчем, и ему самому нравились его заботы о ней.
Утром следующего дня прибыли на станцию Худат.
Босой, голый по пояс, Котов выпрыгнул из теплушки. Умываясь и держа воду в своих больших ладонях, он сперва осторожно дул на нее, потом с силою плескал себе в лицо. Так он привык умываться с юности.
На правой ноге Котова не было трех пальцев; через всю голову белел ровный, старательный шрам; на гладкой спине был розовый след от раны, похожий на расплясавшегося медведя; под ним синел хорошо вымуштрованный конь, бьющий задом; под конем — орел.
Сзади к Котову подошел моряк в полосатой тельняшке, очень белобровый, и неуверенно спросил:
— Андрюша?
— Андрей Митрофанович! — строго ответил Котов не оборачиваясь и продолжал с удовольствием умываться.
— Буйвол!
— А твое какое собачье дело?
— Родных друзей не узнаешь?
Котов медленно обернулся, внимательно осмотрел ботинки незнакомца, его черный клеш, форменку, бушлат, толстую смуглую шею — и недоверчиво поднял глаза к широкому, грубому лицу. Лицо улыбалось. Котов деловито и равнодушно спросил:
— Что улыбаешься? Давно голодаешь, что ли?
Незнакомец удивился, нахмурился, перестал улыбаться. Он осмотрел Котова с его бритой головы до босых ног, укоризненно покачал головой и сказал:
— Андрей, перестань, браток, притворяться! Память у тебя на друзей, как видно, очень дырявая, с ветерком.
Вспомни: степь, колодец — Артюша Арбелов и я, Мартын Веточка.
Котов выпрямился, твердо встал на голые пятки и откинул голову.
Паровоз дал гудок, вдоль длинного состава теплушек прошла, замирая, дрожь первого движения; буфера звонко запели, и поезд тронулся, словно через силу.
Лицо Котова стало бессмысленным от восторга. Он схватил Мартына Веточку за руку.
— Вот радости-то, господи!
Состав спокойно двигался мимо них. Моряки побежали к большой теплушке. Котов на бегу кричал во все горло бессмыслицу, хохотал. Он прыгнул первый и животом упал на пол теплушки. Его втащили. За ним втащили и Мартына Веточку.
Так весело доехали до станции Хачмас. В Хачмасе яблок как в раю! Военморы побежали на станцию, а вернувшись, увидели: носатый князь, в мягких сапогах, с красным башлыком на плечах для форса, с кинжалом, карабином, маузером, кривым клинком в сверкающих ножнах, гонял двух амбалов — грузил мешки с яблоками в их тесную теплушку. Баталер Андрей Котов подошел к князю сзади.
— Сними!
Князь, не оборачиваясь, ловко прыгнул в вагон.
— Слезь! — сказал ему Котов громче.
Князь не оглянулся.
Андрей Котов взял его за ноги и, как стул, бросил на перрон. Стукнувшись, носатый князь увидел над собой могучую фигуру Котова. Разбросавшись башлыком и кинжалами, князь так и остался на земле, боясь шевельнуться.
Поезд пошел. Военморы на ходу выбросили князю яблоки, один мешок оставили себе — за беспокойство. Они щедро угощали пассажиров, в первую очередь оделяя женщин.
Всю дорогу военморы отбивали свою теплушку от озверевших мешочников.
За Кюрдамиром, на четвертые сутки, кончились арыки, стройные тополя в бледном небе — жизнь зеленая, населенная, где горячая земля, оживленная водой, не была пустой и одинокой: поселения были часты.