— Твой рыжий как будто засекает, — проговорил Резников, прислушиваясь в предночной тишине к гулкому конскому топоту.
— Нет, просто подковы сволочинские.
Солнце стало багровым, дальние горы синими, иззубренными. От кустов пошла свежесть, земля остывала.
— Вправо мельница, теперь наша. Завтра осмотрим ее вместе с тобой, там кое-что осталось — поставы и даже вальцы. Может, удастся пустить. Ну теперь до хутора две версты всего.
Переехали речушку вброд. За темными садами смутно забелели мазанки. Собаки залаяли вразброд, за плетнем замычала корова. Баба вышла из калитки и посмотрела вслед — в конские хвосты, в удаляющиеся человеческие спины.
Все было не так, как в Дагестане: постройки, климат, лес и люди.
На горах лежали вечные снега, под темными хребтами шумела речка; пашня за годы гражданской войны покрылась порослью и зайцами; усадьба — с воротами, правильный сад; во дворе стоял большой амбар. Барский дом был почти разрушен, людская сохранилась лучше. Все было просторнее и разореннее.
На открытом дворе усадьбы отрывисто застучал кузнечный молоток, заходила двуручная пила. Павел Резников, сверкая высокими голенищами и грудью заслоняя горную даль, сам руководил ремонтом помещичьего дома — из четырех комнат, с большой верандой, — и длинной людской, казармой для рабочих. Настилали полы, новые крыши, чинили печи, вставляли оконные рамы. Военморы еще не вошли в контакт с хуторскими девчатами и вели скромную жизнь. Сердца их были свободны, они хорошо работали.
Большой украинский хутор белел в трех верстах от имения. Между хутором и имением установилась постоянная инвентарно-товарообменная связь. Лишний плуг шел в обмен на кур. Запасной кузнечный инструмент — на семена озимой пшеницы, пара хомутов (Резников набрал их по разбитым станциям чертову гибель!), косилка и мешок спичек — на бугая.
На стружках, чутко вздрагивая, звякая цепью, спал страшный пес, полученный Резниковым в придачу при обмене ящика гвоздей, махорки, бочки керосина и старого мерина — на трех стельных коров и гусака с пятью гусынями.
Конюшню строили под одной крышей с коровником и свинарником. За свиней отдали точильный камень, штуку бязи и ящик стекла. У кабардинцев Резников выменял шматок овец за седла и муку, предварительно выменяв муку у хуторян за сельди.
Когда приехал Стрельцов, по гибкой доске перешел речку у мельницы, в имении стучали строители. Моряки встретили Стрельцова со сдержанным чувством превосходства: они работали на просторной земле.
— Вот оно, имение! Одобряешь? — спросил Резников.
— Построек мало, — ответил Стрельцов.
— Земля есть, луга есть, мельница есть. Домики починим, мельницу пущу.
— Сад огромный!
— Баб водить!.. Сад — последняя статья. Им займемся при социализме, когда делать будет нечего. Сейчас конюшню надо строить. Колубейко без конюшни жил, дурак барин!
— Колубейко тишиной наслаждался, он соединял приятное с полезным.
— Приятное без пользы не бывает.
Резников мечтал, прикидывал, строил, обрастал, укоренялся и был счастлив. Он чувствовал себя вольным хозяином. На его тугих моряцких ладонях заблестели свежие мозоли.
Каждый день к дверям амбара подъезжали хуторские мужики. С недоверчивым вниманием они осматривали двор и строения, искали Резникова, спорили с ним, советовали, смеялись над его матросскими шуточками, крутя тугими шеями, и взволнованно хлопали по ладони.
С помощью хуторян Резников вспахал и засеял озимый клин, начал чинить мельницу. Над бывшими помещичьими воротами сверкала надпись: "Военное кооперативно-производительпое хозяйство "Производитель" Каспийского военного флота".
Военморы рубили лес, воздвигали высокий забор вокруг усадьбы. Время было тревожное. На кабардинской равнине, в лесах и забытых кошах — овечьих зимних стойбищах — таились бандиты. В конторе имения стоял пулемет "максим", над койкой каждого военмора висели винтовки и гранаты. Резников договорился с хуторянами о взаимной помощи в ночь опасности.
С утра до ночи в седле, пешком или в одноколке метался Резников по осенним просторам, изучал возможности разнообразных угодий. Вокруг усадьбы стояли синие, в осенних подпалинах, леса, в тумане лежали луга и кустарниковые пастбища, пестрели полосами поля и осыпался тихий сад.
Стали готовиться к зиме.
Своего хлеба в хозяйстве не было; и в стране его было не много. Павел Резников умело освободил хозяйство от лишних ртов; на земле осталось двадцать пять военморов и две женщины.
Высокая, пышная Маруська осталась в имении, при кухне. Она могла бы загордиться, эта неутомимая флотская единоличница, если бы силы военморов не начали оттягивать хуторские женщины.
Прельстительная Любка с раскосыми грудями выскочила замуж за хуторского зажиточного гармониста, через нее холостая молодежь получила доступ на хутор.
Марфуша Стрельцова готовилась быть матерью: глаза расширились, затаились, душа поблекла. Марфуша думала о будущем своей семьи.
Смутно было вокруг: земля незнаемая, народ неведомый, леса облетели, сделались прозрачными, дикими.