— Когда будут раскулачивать вас, Артык Артыкович, скажите мне, пожалуйста, очень интересно, я никогда не видела, как раскулачивают.
Третья пара верхоконных беседовала об умном и глупом в советской жизни. Табунов сказал:
— Меня удивляет сила простого человека. Когда невидный человечек перестает думать о деньгах, он становится великаном.
— Великан со слабостями! — убежденно ответил Камбаров.
— Великаны обязаны развиваться, если не хотят отмереть.
— Я навьючен слабостями, — насмешливо сказал Камбаров. — Они оскорбляют меня, паршивые!
— А я не боюсь. На сцену будущего без "нахалина" выходить нельзя.
— Не понимаю, — смущенно сказал Камбаров. — Я должен знать. Объясните.
— "Нахалин" — термин Станиславского: он учил робких актеров вышибать порок застенчивости воспитанием в собе деловой сценической наглости. Трусость никогда ничего не создавала! Мой афоризм.
— "Нахалинчик" есть у вас.
— Неустойчив, к сожалению.
— Как вы преодолеваете порок нестойкости?
— Перевоспитываюсь, сам!
— У вас есть продуманный метод?
— Я сам делаю свой характер! — задорно воскликнул Табунов. — Я беру все от жизни. Я совершенствуюсь, используя всякую ерунду, что падает на меня с пестрого древа жизни. Я не боюсь пыли и вони, я презираю лишь покорность чувств, немощь мысли — исламы, кораны, библии, талмуды современности. Великим надо быть всегда, не только во время великих событий. Бывают стремительные эпохи, когда и ничтожества становятся знатными, передовыми — от силы толчка. Я ненавижу всякую властительную бездарь. Образец ее гарцует перед нами на вороном жеребце!
Мощный вороной скакун Артыкова прикоснулся к иомуду, вскинулся, всхрапнул, призывно, яростно заржал. Александра Самосад закричала:
— Артык Артыкович, прочь, или я камчой огрею вашего зверя!
— Никто не усидит на нем, я один сижу, один я, Александра Максимовна, могу держать Басмача.
— Счастье ваше, что я держу свои нервы в руках.
— Слово скажите, Александра-джан, я улечу с вами в Самарканд, Ленинград, в Алма-Ату, в Бухару, Москву…
— Верблюдов у вас маловато!
— А, девочка моя красная, Артык-ага на своем колодце…
— Директор?
— Нет, хозяин!
Камбаров сказал Табунову:
— Я учусь в просторах жизни, места и времени. Я бывал в Кызылкумах, в бурдалыкских чулях, в амударьинском каюке познакомился с зоотехником Кабиносовым: крупный профессионал! Здесь, в юго-восточных Каракумах, я впервые.
— Богатства! — вскричал Табунов. — Горячих людей сюда, и оживилась бы пустыня — сыта и весела! Пока — ни дыма, бездумие: куланы, вараны, джейраны! Человека надо!
— А дирекция?
Артыков сказал Александре Самосад:
— О колодце Артыккую не знает никто. И вы, Александра-джан, молчите, как могила, мазар. Я прошу.
— Надоела мне ваша брехня, Артык Артыкович, плевала я на ваши скопидомные кошмы, казаны, каракуль, ковры!
Артыков. — "Плевала" — нехорошее слово! Ничего:
скоро вы скажете мне сладкие слова.
Александра Самосад. — Пусть холуи ваши стараются!
Табунов развеселился.
— Дирекция! Липа в цвету, неплодоносящий пейзаж! Директор Артык…
— По-туркменски "артык" — значит "лишний".
— Артыков — подлая смесь дурака с прохвостом, заместитель Питерский — провинциальный трибун, честен и понятлив, но в туркменском сельском хозяйстве смыслит не больше неандертальца. "Я, кричит, бывший питерский рабочий!" — а сам, кроме дамских ножек, ничего в руках не держал. "Я, кричит, Зимний брал, из "Авроры" стрелял!" — а жена его гордо говорит: "Весь семнадцатый год мой муж в ярославском селе Собачьем страдал поносом, на нервной почве!" Питерский — краснобай, любит вкусно жить. "Я трагедию жизни претворю в грезофарс!" — истрепал свои способности, обворовал себя, — надо его неутомимо воспитывать, чтобы умел отличать социализм от "бабизма", а не орать лишь о звездах человечества. Но это — моя одинокая мысль, запыленная, босая мечта бродяги. Артыков и Питерский воспитывают и перевоспитывают — по образу своему и подобию — Кабиносова, меня, экономиста Еля, и прочих и прочих невинных послушников. Постепенно и мы окосеем, одуреем, опрохвостимся.
— Вы — злой оптимист, Виктор Ромэнович! — вскричал Камбаров и засмеялся так охотно, воодушевленно, что конь под ним заплясал.
Засмеялся и Табунов; смеясь, припал к конской шее, гикнул, взмахнул камчой — и пустил буланого наметом.
Все дрогнуло на твердой пади, меж барханов.
Услышав сзади конский топот, вороной жеребец Артыкова подхватил, заиграл, рванулся вперед. Артыков обернулся — и отдал повод. Жеребец сделал блестящий прыжок и понесся — гордый, безумный. За ним летел темно-гнедой иомуд Александры Самосад; его настигал высокий буланый копь Табунова.
Бывший командир эскадрона Табунов отлично знал копюшню хозяйства: самым резвым был директорский жеребец, по перекормлен; иомуд отличался выносливостью; молодой буланый конь был красив благородной удлиненностью линий, в нем чувствовалась древняя кровь ахал-текиица, он был порывист, полетист.