К поповскому ябедному быту, к возвышенной тоске богослужений дьякон-дракон привержен не был. "Мне, — говорил, — в храме божьем служить не сладко, утеснительно, и богом Саваофом зван я был на поприще войны гражданской! Унаследовал я крестьянский пот отца своего — противны мне, с малых лет, попы и кадры поповские, архипастыри и все святое руководство, от народа скрытое".
Новую экономическую политику, бесстрашно продуманную, дерзкую эпоху, Лука Самосад не воспринял ни умом, ни чутьем. Потрясения чувств и умов в эти неописуемые годы были страстные.
Луку Самосада спасла любовь к сестренке-сиротинке Саньке. "Дурень я церковнославянский, безалаберный, малограмотный, но Саньку-красавицу — глазастенькую, пригоженькую мою, голубку миленькую, единственную — воспитаю умницей с высшим дипломом, пусть Санька Самосад всем паразитам носы утрет!"
Бывший командир полка, в котором шумел своими подвигами, подвизался Лука Самосад, стал ведать зерпо-вым хозяйством в самарских степях; он вызвал Самосада на сытную должность кладовщика, и Санька-красавица раздобрела от братниных посылок. Раздобрев, не поглупела.
"В меня, ну вся в меня!" — степным разгульным голосом восклицал Лука Самосад, когда Санька, окончив среднюю школу, поступила в университет, на физико-математический факультет. Самосад послал ей копченый окорок, сало невиданной толщины, цветастую дамскую материю маркизет и большие деньги — двести рублей. Пославши, упился; упившись, похвалялся громоподобно, суетно. Продравши очи, усовестился: "Санька-девчонка — инженер, а Лука все дурень, кладовщик! Не добре". И начал ездить за шестьдесят степных километров в город, на курсы бухгалтеров.
Он их окончил. И поехал в Ленинград посмотреть студентку-сестру — и себя показать на легендарном Невском проспекте.
Александра Самосад жила у подруги, на улице Некрасова; подруга — дочь ученого кораблестроителя, профессора; о жизни его можно было судить по книжным шкафам. Профессор имел громадную старинную квартиру, самая вместительная комната — шестьдесят светлых квадратных метров, кабинет (я видел это чудо человеческой жизни, я пишу об этом с невозможной завистью, я не брешу!); две стены этого вдохновенного кабинета заставлены грузными книжными шкафами: одна стена — труды кораблестроителей, мореплавателей, океановедов, механиков, физиков, биологов, другая — искусство всех времен и народов; мысль профессора была настроена и логично и образно.
Дочь унаследовала пристрастие отца к точным наукам. Александра Самосад, увлеченная седой жадностью ученого к разным способам познания, жила то у "стены науки", то у "степы искусства". Это и помогло вдовому профессору прочно влюбиться в Александру; любовь живет изменчивостью образа любимой.
Зависть овладела Лукой Самосадом, когда он сутки проявил в книжно-зеркальнованной квартире кораблестроителя. "Хватает жизнь, зараза! — гневно, униженно думал Самосад, бродя по берегам Невы, белой ночью, одиноко. — Почему не я? Откуда такое классовое безобразие? Кровь проливали, а грошей не добывали! Гроши добыть, гроши, гроши — и сиди в тепленькой ванне перед зеркалом круглый день с бутыльком самогона-первача, по горло сиди в интеллигенции блаженства да строчи мемуарии о былой, о грозной гражданской войне!"
Лука Самосад покинул самарские степи и уехал за длинным рублем в Туркменистан — и социализм построить в этой великолепной стране.
Александре Самосад стало завидно и тягостно, захотелось необычайных конных скитаний, отважного озорства, невиданных раздолий. Неладная любовь глубокоуважаемого профессора — это лестно и утомительно; игривая властность в солиднейшей квартире — это лестно и скучновато; сколько жизни в дальней жизни, и физмат годик подождет, и остынет благородный старик — пусть сохраняется в полезном одиночестве, умеренность показана его возрасту.
Когда Александра приехала в Кушрабат, Лука сказал ей:
— Санечка, сестричка, тут, на окраине социализма, один — паршивец — рвется к партбилету, другой — босяк аховый — по портфелю тоскует, третий — зимогор урожденный — из прохвостов прохвост, четвертый — круглый лишенец, а в анкетах пишет красивым почерком: мать моя — от сохи, отец — от станка, я сознательный рабочекрестьянский сын. Тут пустыня, горячий ветер, песочек безымянный, нет следов, никому не верь — ни директору, ни спецу, ни прорабу, ни конному, ни пешему, ни красавцу Виктору: прибыл в одной галоше, а ныне — с окладом, специалист травяной, липовый!
— Он мне понравился.
— Поостерегись! Сиди, Саня, дома, в холодочке, копи силы для аудиторий, отдыхай душой и телом от белых ночей, от страстей ленинградских! Нам не нужны златые кумиры, к черту чертоги профессорские!
— Осади, Лука! — спокойно сказала Александра, и Самосад почтительно умолк. — Верхом хочу.
— Организую.
— Я и седло забыла!
— У рук, ног — своя память.
Хороша — с высоты седла — гладь пустыни с дальними барханами.
Камбаров ехал рядом с Табуновым; сказал, усердно подбирая и связывая слова: