Усмешливый секретарь Настасья Степановна чуть не ляпнула: "С бухгалтером Самосадом!", — но мгновенно одумалась.
— Поговорить? С товарищем Табуновым, он глазастый, способный, все знает, все дела и всех воров, в курсе всего. Наш спец пастбищ и колодцев.
Табунов умел быть значительным.
Антиохов не сделал за тридцать лет своей сознательной жизни ни одного сердечнопрочного, общечеловечного дела — и всех подозревал в корыстной косности и свальном небрежении к делам народа.
Секретарь открыла директорский кабинет, сказав:
— Мы скоро уйдем из тюрьмы, первое здание в Шорабской долине подведено под крышу.
— Садись, Юрочка, в любое кресло, — сказал сыну Антиохов; он снял свой колониальный шлем, чистейшим платком вытер с лица пот и пальцем постучал по некрашеному столу директора. — Бедно живете!
— У нас все впереди. А у вас как? — невинным голосом спросила секретарша.
— Позовите вашего этого самого… глазастого!
— Она дура? — спросил смышленый сын курносого отца, когда секретарь презрительно медленным шагом вышла из кабинета.
— Она хорошенькая. Но тебе рано это знать.
— Мне рано, а тебе поздно.
— Не суйся в мои дела, Юрка, ты клятву дал!
— Мужчины легко забывают свои клятвы. Так не раз говорила мама. Помнишь?
— Кто из вас — начальство? — обаятельным голосом спросил Табунов, внезапно, неслышно возникнув в кабинете. Он был одет во все белое; выбрит, выглажен; он умел одеться, когда были деньги.
Прелестная галоша на одной босой ноге, худая туфля на другой, веселая ветошь на плечах делали Табунова прирожденным босяком; строгий белый костюм, нарядный галстук под цвет носков, дорогие лаковые туфли делали Табунова пренебрежительно значительным: перевоплощение — радость.
"Опаленный вельможа, сохранивший достоинство свое и комчванство. Забавная роль в эру раннего социализма. Сыграю".
Табунов упереппо сел в кресло директора и лениво произнес, смотря на мальчика:
— Я слушаю вас. — Искоса взглянул на легкое, бравое брюшко Антиохова. — С кем имею честь?
— Что за хозяйство? — брезгливо произнес Антиохов, став задом к Табунову, лицом — к оконной решетке. — Опустошенное хозяйство, ни директора, ни заместителя, ни старшего зоотехника! Вы в состоянии доложить мне кратко, толково?
— Предъявите ваши документы.
— Я — Антиохов.
— Документы, пожалуйста.
— Ты не мошенник, папа? — развеселясь, спросил мальчик.
— Это ваш сын?
— Да, мой.
— И тещу завезли?
— Прекратите глупые вопросы!
— Любезность — не глупость. Присядьте, Александр Сергеевич, успокойтесь, ваше командировочное удостоверение в порядке. Что вам угодно знать?
— Строительство. Штаты. Отрасли. Состояние стада. Планы. У вас бумаги нет? Почему так редко посылаете доклады? Небрежность? Безделье? Для чего вы держите смазливеньких секретарш?
— Эстетическая необходимость.
Антиохов не понял: слово "эстетика" было неведомым; не поняв, рассердился:
— Не с этого надо начинать!
— Условия места и времени, Александр Сергеевич! Нельзя не учитывать.
— Включите в промфинплан в таком случае! Вы призваны построить политический и хозяйственный гигант. К чертовой бабушке ваши скромные планы!
— Бабушка не советовала выражаться в командировке! — назидательно произнес мальчик. — Папа, можно побегать вокруг этой тюрьмы?
— Бойся солнца, бегай в тени.
— Почему вы не воспитываете сына спортивно? — спросил Табунов, когда мальчик надменно и чинно вышел в дверь.
— Спортсмену легче сесть отцу на голову.
— У вас много сыновей?
— Сын и дочь.
— Цвейкиндерсистем!
— Какая система? Жена перестала рожать: потомство зависит от жилплощади.
— Вы не имеете особнячка с верандочками, садиком?
— Дорогой, у меня приличный оклад, полный портфель неприятностей, честное имя без диплома. Это не фундамент для собственного домика, не светолозем для персиков и роз, соловьев и…
Толстыми пальцами Антиохов страстно обнял сам себя и, раскрыв рот, закатился изнурительным, беззвучным смехом; безвольное лицо его синело, белело, краснело, по лицу жирно стекал пот и слезы. Антиохов, не издав ни звука, грузно пошатнулся. Табунов, приподнявшись, испуганно спросил:
— Вам помочь?
— Гурий! Садик, полный соловьев и голых гурий! Для тещи!
— Картина, достойная кисти Айвазовского!
— Кисть высохнет! (Беззвучный смех.) Теща высохнет! (Продолжительный беззвучный смех.) А гурии будут гулять по верандам, пока меня не вытурят со службы за бытовое разложение! (Бурный беззвучный смех, переходящий в грузные содрогания.)
— И я в свое время пострадал! — покаянно промолвил Табунов.
— Голубчик, да разве с теми холерами, с какими мы живем, не разложишься? Удивляюсь, как от нас еще свежестью пахнет!.. Докладывайте.